Юлий Буркин
Бриллиантовый дождь

BiblioNet http://book.pp.ru/
«Буркин Ю. Бриллиантовый дождь»: Эксмо; М.; 2004
ISBN 5‑699‑06052‑9

Аннотация 

Если кошка смеется, двухмесячный сын по ночам болтает с виртуальным нянем, а ДУРдом, в котором я живу (в смысле — дистанционный управляемый разумный дом), вдруг начинает пить по‑черному и вместо того, чтобы мыть посуду, создает ремейки популярных песен «Битлз» — это не шизофрения. Просто я один из «Russian Soft Star`s Soul», самой популярной в мире группы на конец XXI века, тонкая творческая натура, требующая ярких впечатлений и необычных эмоций. А как иначе музыку сочинять и текстики на нее накладывать,да так, чтобы за душу брало? Вот и приходится соответствовать. А как мы дошли до жизни такой? Признаться, я не слишком‑то и помню, с чего все началось. По‑моему, с того, что однажды на стереоэкране моего ДУРдома появилась весьма бледная и совершенно незнакомая мне физиономия...

Юлий БУРКИН
БРИЛЛИАНТОВЫЙ ДОЖДЬ

На международной научной конференции, посвященной роли духовных традиций в жизни человека, председательствующий Алан Уотс, известный американский писатель и автор многих философских книг, задал участникам первый вопрос:
— Что мы должны делать для достижения просветления?
— Ничего, — с места откликнулся буддистский мыслитель Тартанг Тулку.
Удовлетворенный председатель объявил конференцию закрытой.
Майков В.В. Сознание — это парадоксальность, к которой невозможно привыкнуть («Вопросы философии», М., 1989, № 7.)

До
ОН! DARLING

… Но ты не слышишь, не слышишь мелодий
Песен, что написаны для нас…
Из песни «Танцуй со мной»

1

Я откинул одеяло и, свесив ноги, уселся на кровати. Так. Тапочек нет.
— Дом! — окликнул я.
— Да? — отозвался Дом.
— Что должно стоять возле кровати, когда я сижу на ней, свесив ноги?
Дом чуть замялся. Потом промямлил:
— Тапочки.
— И где они?
— Сейчас, — откликнулся Дом. — Извините.
Проклятие! Как будто мне нужны его извинения! Мне нужны тапки! Собственно, проблема даже не в тапках, а в том, что подобных проблем быть просто не должно.
— Вот, — сказал Дом.
В двух местах биопластовый, покрытый нежной шерсткой пол мелко завибрировал, заструился, а по этой ряби слева и со стороны кухни поплыли к кровати мои любимые тапочки. Баснословно дорогие, привезенные с австралийских гастролей. Если торговец не врал, сшитые из шкурок сумчатой белки. Как это я ухитрился их так раскидать вчера — в разные стороны?
Да, вовсе не в тапочках дело: по такому полу и босиком пройтись — одно удовольствие. Дело в принципе. Дом знает, что утром они должны стоять здесь, так какого же черта?!
Дом — ДУРдом… За что я уважаю разработчиков Дистанционно Управляемых Разумных домов, так это за их живое чувство юмора. Ведь слова явно сознательно подогнаны под аббревиатуру. «ДУРдом» — весело и самокритично. И если что разладится, уже как бы и не напрягает: предупреждали…
— Яичницу с ветчиной и стакан томатного сока, — сказал я, вскакивая в тапки. — И быстренько набери ванну, чтобы я успел окунуться, пока ты готовишь.
— О`кей, — сказал Дом.
И в тот же миг прямо передо мной разверзлась яма, да так быстро и неожиданно, что я чуть не свалился туда. Отпрянув, я вынужден был сесть обратно на кровать. Тем временем стенки ямы, утратив ворсистость, сделались гладкими, светло‑голубыми, и образовавшаяся ванна с журчанием стала наполняться водой.
— Дом! — рявкнул я. — Почему здесь?!
— А где? — удивился Дом.
— Где всегда — в ванной комнате!
— Ты сказал «быстренько», — заметил Дом упрямо. — Так быстрее.
Или мне показалось, что упрямо? Дальше‑то прозвучало вполне индифферентно:
— Переместить?
— Ладно, — махнул я рукой и осторожно потрогал поверхность воды. Температура — в самый раз. Возможно, чуть прохладнее обычной утренней ванны, но в самый раз для моего легкого похмелья после вчерашней презентации нашего пятого альбома.
Я скользнул в ванну, окунулся с головой, вынырнул, с наслаждением профыркался и тут вспомнил:
— Мне ведь еще надо зубы почистить! Тащи тогда сюда же щетку, пасту и зеркало.
— Ползут, — отозвался Дом, — уже. — И вновь мне показалось, что он сказал это не обыкновенным безразличным тоном, а как бы с легкой ехидцей. Вот, блин, дурдом! Пора его апгрейдить, ей‑богу. Давно пора. Разные выходки он в последнее время устраивает ежедневно. Но где взять столько денег?.. Где‑то я читал, что, мол, эпоха «умных домов» есть не что иное, как новый рабовладельческий строй на очередном витке развития цивилизации. А рабовладелец всегда хочет, чтобы раб не только беспрекословно слушался, но и обожал его…
Почистив зубы и позавтракав, глядя при этом свои любимые «Новости мира глазами свиньи», я решил перед уходом сделать хотя бы первое телодвижение в сторону назревшей домашней проблемы. Апгрейдить ДУРдом все‑таки надо. В долг, в кредит или поэтапно… Нет, последнее невозможно… Козлыблин — вот кто мне нужен!
Козлыблин — это мой знакомый хакер и суперкомпьютерщик Вадим Варда, а прозвище он получил за свое любимое ругательство.
— Козлыблина! — скомандовал я и тут же содрогнулся, представив, что мой непонятливый в последнее время Дом притащит сюда Вадика живьем. Не знаю, как он смог бы это сделать, но на миг я в это поверил. Однако Дом выполнил команду на удивление точно. Вспыхнул кухонный стереоэкран, и на нем появилась заспанная небритая рожа Козлыблина.
— Привет, — сказал он хрипло. Прокашлялся и добавил: — Чего надо?
— Дом апгрейдить надо, — не стал я ходить вокруг да около, — а денег маловато.
— А‑а, козлы, блин! — криво усмехнулся Козлыблин. — Когда все у них в порядке, тогда Барда — хакер, самодельщик и халтурщик, а как прижмет — так все ко мне…
Вообще‑то Вадик — хороший и добрый парень. Это у него имидж такой.
— Чего с твоим ДУРдомом‑то? — продолжал он.
— Сам не пойму. Тормозит. Непонятливый какой‑то стал.
— Дай‑ка я с ним поговорю.
— Ну, поговори.
— Дом! — позвал Козлыблин.
— Да? — чуть помедлив, с явной неохотой откликнулся мой ДУРдом.
— Сам свое состояние как оцениваешь?
Пауза между вопросом и ответом на этот раз была еще длиннее. Наконец Дом отозвался:
— Скучно мне.
— Понял?! — моментально развеселился Козлыблин. — Ему скучно! Вот и вся проблема!
— И чего ты так обрадовался? — наехал на него я. — «Скучно»?! Это что — нормально? Может быть, мне его веселить предложишь? Может, на голову встать, а ногами жонглировать?! Мне надо, чтобы он работал, а не скучал тут… И вообще, как это ДУРдому может быть скучно? Он ведь хоть и разумный, но не живой все‑таки…
— Это он аналог нашел, — моментально успокоился Козлыблин. — Когда тебе скучно бывает? Когда все твои возможности кажутся тебе исчерпанными, когда ты можешь только повторять то, что уже много раз делал, когда даже желания не возникают, так как подсознательно ты уже знаешь, что реализовать их не сможешь…
— Ну?
— Развеять скуку можно резким увеличением возможностей. Вот, например, — кривая козлыблинская усмешка стала еще ехиднее, — тебе скучно, и вдруг ты узнаешь, что у тебя в Штатах померла троюродная бабушка и оставила тебе в наследство миллион баксов. И скуки — как не бывало. Так?
— У моего Дома нет троюродной бабушки, — заметил я.
— Можно влюбиться, — продолжал куражиться Козлыблин.
— Мой Дом не встречается с другими Домами.
— Ни с Домами, ни с дамами! — обрадовался Козлыблин. — А это идея — разделить Дома по полам! У тебя Дом — мужчина?
— Слушай, хватит, а?! — начал выходить из себя я. — Я тебе не для того позвонил. Давай по существу дела.
— Козлы, блин! — дернулся Козлыблин. — Кроме своих мелочных забот, ничего их не интересует! А я, между прочим, по существу дела и говорю. То, что для тебя — миллион баксов, для твоего ДУРдома — гугол мегабайт. Его возможности тогда возрастут на порядок.
— Это я и без тебя знаю, — сказал я, прикидывая в уме сумму и ужасаясь. — Все, что я хотел у тебя выяснить, это как раз где такой солидный апгрейд можно сделать в долг или в кредит. На полгода хотя бы.
— Нигде, — с торжеством в голосе изрек Козлыблин, веско покачивая головой.
—  — Убери его, — сердито приказал я Дому. Но тот, как всегда, тормозил.
— Он думает, это ты мне говоришь! — радостно сообщил Козлыблин. — Ты же к нему не обратился, а наш разговор он прерывать не станет.
— Дом!.. — начал я.
— Стой, стой, стой! — замахал руками Козлыблин. — Есть у меня для тебя кое‑что.
— Ну? Хотя подожди. Слушай, Дом, у тебя же масса коммуникаций, ты можешь все каналы телевидения смотреть одновременно!
— Надоело. Там все про людей. И то верно.
—  — У тебя есть Всемирная Сеть, ты можешь занижаться наукой и искусством…
— Ты меня все время отвлекаешь — тапочки тебе, ванну, и чтоб воздух чистый, и температура, и на полу ни соринки… А потом еще ругаешься, что я торможу…
— Так вот в чем дело! Вся твоя память уходит налево, а на работу не хватает?! Вадим, — обратился я Козлыблину, — может, ему, наоборот, обрезать все лишние коммуникации, тогда он за ум и возьмется?
— Тебе разумный Дом нужен или Дом‑дебил? Я же тебе сказал, у меня для тебя кое‑что есть…
— Что?
— Короче, есть только два способа подлечить твой ДУРдом: а — законный и очень дорогой, бэ — незаконный, но дешевый. Что ты выбираешь?
— Ответ «бэ». Давай подробности.
— Вирус‑стимулятор.
— Не понял?
— Когда мы с тобой рассуждали, как развеять скуку, мы забыли об алкоголе.
— Дом‑алкоголик? Этого мне еще не хватало… А что, есть такие программы?
— Хакерская новинка. Если не злоупотреблять, говорят, работает безотказно. Пока на апгрейд накопишь, полгода‑год этим попользуешься.
— Побочные эффекты?
— Понятия не имею. Хотя догадываюсь, что износ систем несколько повысится, так как Дом будет работать в режиме выше расчетного. Но за полгода‑год, думаю, ничего с ним не случится.
— Сколько просишь?
— Полштуки баков. С учетом твоего риска. Если что не так, гарантирую профессиональную помощь.
— Благодетель… Пятьсот зеленых за отраву… Ладно, скачивай. И инструкцию, как этой дрянью пользоваться. Дом! Переведи на его счет пятьсот долларов.
— У тебя счет рублевый, — зачем‑то напомнил Дом.
Тормоз. В каких высотах Мировой Сети он сейчас витает и какая мизерная его часть сейчас работает на хозяина?
— По курсу! — рявкнул я. Дурдом, ей‑богу.

2

Одноразовых презентаций не бывает. Вроде вчера отгуляли, сегодня — опять. Так как Петруччио (наш продюсер Петр Васькин) придумал альбому новую концепцию и, понимаете ли, уже воплотил ее в жизнь.
Вообще, нынешняя технология тиражирования аудиопродукции, которая музыкантам прошлого века показалась бы сверхсовершенной (и она таковой и является), просто‑напросто отравляет нам жизнь. Ведь всем известно: улучшать можно до бесконечности. Но раньше было как? Свели музыканты альбом, прослушали в последний раз, и — в тираж. Народ его хавает, а ты — забыл как страшный сон и уже работаешь над новым… Что‑то изменить внутри тиража технология не позволяла. Можно, конечно, ремейк записать, но это — другое, это — новая, самостоятельная работа.
А теперь? Теперь фабрика аудионосителей непосредственно связана с нашим студийным нейрокомпьютером, и мы можем по ходу в уже тиражируемый диск вносить сколько угодно изменений и поправок. Никаких промежуточных матриц. Никаких ограничений. И это беда, ребята, просто беда… Потому что очень, очень редкий человек способен волевым решением принять: «Баста! Работа окончена! Больше я к этому не возвращаюсь!» В массе своей люди склонны ковыряться и ковыряться. Рефлектировать и индульгировать.
Знаю случаи, когда группа становилась рабом своего дебютного альбома и годами «доводила его до ума». А нередко случаются скандалы, когда кто‑то покупает понравившийся альбом, а там под той же обложкой записано нечто совсем другое. Это группа успела пересмотреть свои взгляды и напрочь все переделать… Слава богу, мы, "Russian Soft Star`s Soul", умеем останавливаться, но недельку‑другую альбом все‑таки будет претерпевать некоторые, все менее значительные, изменения. И каждое из них неминуемо будет сопровождаться небольшой «презентацией».
Так что немудрено, что и этим вечером я явился домой слегка подшофе. Жаль, не удалось зазвать к себе Кристину. Только раз она ко мне заглядывала, да и то по делу, но тут же и улизнула. Хотя ее можно понять. Чем мне перед ней похвастаться? Домом‑кретином?..
Однако, подойдя к двери, форменным кретином ощутил себя как раз я. Стою. Дверь не открывается. Собрался уже пнуть ее в сердцах, но нет, створка наконец нехотя поползла в сторону.
Вошел и с порога рявкнул:
— Что, уже хозяина не узнаешь?!
— Узнаю, — уныло отозвался ДУРдом.
— А что же сразу не открываешь? — Тут я вспомнил нашу утреннюю сделку с Козлыблиным и, не дожидаясь ответа на свой риторический вопрос, задал другой: — От Козлыблина все получил?
Я разулся, и ботинки с удивительным для моего Дома проворством уплыли на место.
— Да, все.
— Разобрался?
— Да.
Я доплелся до кровати и с наслаждением упал в нее. Вдруг меня осенило:
— Небось уже и тяпнул?
— Я сам «тяпать» не могу. Жесткое ограничение, предусмотренное программой, — заявил ДУРдом.
А затем чопорно добавил: — Да, признаться, и не хочу.
— Ишь ты, какие мы целомудренные, — слегка оскорбился я. — Не хочешь походить на своего пьяницу‑хозяина?
«Целомудренные», — повторил я про себя и тут же вспомнил дурацкую утреннюю идею Козлыблина.
— Слушай, Дом, — спросил я, сам себе удивляясь, — а ты мужчина или женщина?
Пауза была долгой. Наконец Дом выдал:
— Я — Дистанционно Управляемый Разумный дом.
— Ты, дружок, не увиливай, — с пьяной настойчивостью продолжал я. — Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. С кем ты себя и‑ден‑ти‑фи‑ци‑ру‑ешь, — произнес я по слогам, — с мужчиной или с женщиной? Кем ты себя чувствуешь?
— Мужчиной, — сказал он без колебаний.
— Ну, слава богу! — обрадовался я. — Это из‑за голоса?
— Нет. Голос ты мне выбрал при покупке, а я себя уже тогда чувствовал мужчиной. Вряд ли я чувствовал бы себя по‑другому, даже если бы ты мне выбрал женский голос.
— Тебе бы это не понравилось?
— Я бы привык.
— Но тебе бы это не понравилось?
— Да. Мне не нравятся мужчины с писклявыми голосами.
— Класс!!! — Я аж подпрыгнул на постели. — А те, кто тебя конструировал, знают об этом?
— Вряд ли. Я сам решил, что я — мужчина.
— Значит, ты можешь решить и что ты женщина?
— Я так играю иногда, — явно нехотя признался Дом, — сам с собой. Но выходит так, как будто мужчина прикидывается женщиной…
Обалдеть! Все это так меня взбудоражило, что захотелось курить.
— Мне приятно, Дом, что мы оба мужчины, — сказал я.
— Спасибо.
— Добудь‑ка мне сигарету. Жаль, что ты не можешь покурить…
—  — Я курю, — отозвался Дом. — Мне это нравится.
— Как?! — снова подпрыгнул я.
Тем временем образовавшаяся на спинке кровати псевдоподия подала мне сигарету, и та моментально задымилась. Меня всегда поражала способность Дома с помощью какой‑то гравитационной примочки создавать температурный всплеск в любой точке внутри своего объема. Я затянулся и повторил:
— Как это — ты куришь? Что за ерунда?
— Когда ты куришь, работает мой кондиционер, и я наслаждаюсь вкусом и запахом дыма твоих сигарет.
— То есть, когда я курю, всегда куришь и ты?
— Нет, не обязательно. Если мне не хочется, я отключаю рецепторы кондиционера.
— Да‑а, круто, круто. Давай же покурим, Дом. И выпьем, кстати! — Я вскочил с кровати и направился к модулю ручного управления. — Теперь ведь это возможно! Так?
— Так. Но я бы не хотел, — напомнил Дом.
— Потому что ни разу не пробовал, — со знанием дела возразил я, садясь на моментально сформировавшуюся из пола креслообразную кочку.
— Однако я много раз видел… — начал было Дом брюзгливо.
Но я остановил его:
— Вот только не надо нотаций! Если тебя смущает, как я выгляжу, когда нажрусь, то можешь не беспокоиться: ты так выглядеть не будешь никогда. И блевать тебе тоже не придется. Объясняй‑ка лучше, как все это делается.
Я бросил сигарету на пол, и тот ее бесследно поглотил.
— Знаю, что возражать тебе бесполезно, — сказал Дом. — Тем более мне показалось, что между нами появилось какое‑то понимание, и мне жаль было бы терять его… — Рабочий стереоэкран ч и к модуля ожил. — Вот полученная сегодня программа. В поле «меню» выбери папку…
— "Водка"! — перебил я его. — Учиться пить надо с водки. Давай‑ка так: ты — мне, я — тебе. Нацеди мне сто граммов водки в стопочку, а в блюдечко — чуть‑чуть острой морковки и ломтик лимона. Оставь все на кухне, я сам принесу. — Мне захотелось побыть демократом.
— Обычно ты заказываешь еще кусочек сервелата и два‑три каперса… — напомнил Дом.
— Сделай, — милостиво согласился я.
После того как я выбрал папку «водка», на экранчике появилось изображение запотевшей бутылки «Русского стандарта» и текст:

"Выберите дозу.
Внимание! Положительное действие данной программы на Ваш ДУРдом аналогично положительному действию выбранной дозы на Ваш собственный организм: релаксация, эйфория, повышение работоспособности, ускорение работы логических и ассоциативных цепочек.
Не переборщите! Отрицательное действие неумеренной дозы также аналогично тому, которое испытали бы вы!
Исключение: абстинентный синдром".

Текст растаял. Осталась только фраза:

«Выберите дозу»  . 

Вот же! «Исключение…» Пей — не хочу, и никакого похмелья! Так и комплекс неполноценности по отношению к собственному Дому развиться может…
Я установил дозу «100 г», сбегал на кухню, принес свой стопарь и блюдечко с закуской.
— За что пьем? — спросил я.
— Тебе виднее, — сказал Дом. И если еще вчера я бы поразился такому человеческому ответу, то сегодня меня уже трудно было чем‑то удивить.
— Ладно, — сказал я. — За мужское взаимопонимание.
Я ткнул пальцем в кнопку «Enter» и хотел было уже опрокинуть стопку… Но задержался, увидев, что разработчики «вирус‑стимулятора», как назвал эту штуку Козлыблин, предусмотрели кое‑какой графический дизайн для нашего случая — когда Дом пьет с хозяином.
На стереоэкране появилась мощная кисть металлической руки, большим и указательным пальцами придерживающая ножку конусообразной рюмки. Рука вытянулась вперед, и стереографика была выполнена столь искусно, что мне показалось, будто рюмка на несколько сантиметров высунулась из экрана. На металлическом безымянном пальце обнаружился увесистый бриллиантовый перстень, и радужный зайчик прыснул с его граней прямо мне в глаза.
Ощущая внезапный трепет, я протянул свою стопочку, и в тот миг, когда она должна была коснуться виртуальной рюмки, раздался звон благородного хрусталя. Виртуальная рюмка ушла в недра экрана, затем послышался звук втягиваемой жидкости, многозначительное, слегка реверберированное бульканье и смачный выдох.
Я тем временем выпил и сам. Закусил. Замечательно!
Пару минут посидели молча. Потом я спросил:
— Ну? Что чувствуешь?
— Пока ничего, — отозвался Дом. — Хотя‑я… Тепло.
— То‑то же! — воскликнул я. — Но после первой и второй — промежуток небольшой!
И мы повторили.
А потом случилось нечто из ряда вон выходящее. Правда, я не могу на сто процентов гарантировать точность деталей, так как эти двести граммов «прилегли на старые дрожжи» и меня основательно развезло. Но в общих чертах, думаю, не совру.
Дом сказал (Сам! Раньше он никогда не начинал первым!):
— Хозяин. Ты самый классный хозяин. Я хочу сделать тебе подарок. Как мужчина мужчине.
— Валяй, — согласился я. — Мне будет приятно. Свет в доме померк, и, спустя (явно выдержанную специально) минуту, с оптимальной громкостью прозвучал вычурный, но до боли знакомый аккорд. Его исполнила духовая секция, но вроде бы я привык слышать его на фортепиано… Аккордик не из популярных — там и девятая ступень, и седьмая, и пятая повышенная… Откуда же я его так хорошо знаю?! Но сообразить я не успел, потому что песня уже зазвучала, и все сразу же стало ясно. Низкий‑низкий, на пределе слышимости, голос запел:

Oh! Darling! Please believe me,
I`ll never do you no harm.
Believe me when I tell you…

Это же классика! Это «Битлз»! Помню, как дед пичкал меня этой музыкой, а я смеялся над ним, говорил, что все это уже давно сгнило и протухло… А он качал головой: «Я тоже это доказывал отцу, но потом понял…» Понял и я, уже будучи профессиональным музыкантом, заново открыв для себя «Битлз»…
Какой странный голос. Совсем не «битловский», Но как «в кассу»! Речитативом, коротенько:

Believe me darling…
А потом снова:
… When you told me,
You didn`t need me anymore!..

Что за потрясающая обработка! Что за невиданный подбор инструментов?! Все тут не так, все вывернуто наизнанку… Там, где в оригинале ровно, тут — синкопированно, где в оригинале напористо, здесь — нежно… Но мне кажется, если бы «Битлз» имели сегодняшние выразительные средства, они записали бы эту песню именно так! Дух! Дух остался, а возможно, даже и усилился!
И я заплакал от восторга. И тут заметил, что весь дом, деформируясь, раскачивается и вращается туда‑сюда в такт музыке. Дом танцует! Или это преломляется и искажается изображение, проходя сквозь призму моих слез?..
— Чья это аранжировка?! — воскликнул я, утирая слезы, когда песня закончилась.
— Моя, — заявил Дом. — Не правда ли, коллега, славно? Я как раз заканчивал ее сегодня утром, когда ты доставал меня своими тапочками.
Мне стало стыдно.
— Прости, — сказал я. — Я не знал. Я ничего не знал!
Дом промолчал.
— Послушай, — сказал я. — Но ведь эта песня о любви. А что ты знаешь о любви. Дом ты мой опавший?
— Все, — заявил Дом.
— Все, да не все, — погрозил я пальцем и внезапно почувствовал дурноту. Но, преодолев ее, продолжил: — Завтра я познакомлю тебя с Кристиной. Или ее с тобой. Короче, я вас познакомлю. Между собой. Ты ее видел, как‑то раз она заглядывала ко мне, но мне нечем было ее увлечь… Теперь мне есть что тут показать: у меня Дом — гений.
— Спасибо, — скромно отозвался Дом. — Я помню ее. Очень тронут.
— Я тоже, — зачем‑то сообщил я. — Но мне надо спать. Что‑то со мной не то,
— Падай прямо здесь, — предложил Дом. — Я донесу тебя до постели и уложу.
И я с удовольствием принял его любезное предложение.

3

Тапочки стояли под кроватью. На импровизированном столике возле нее, сияя чистыми гранями, возвышался стакан кефира, и тонкий запах корицы говорил о том, что это — мой любимый сорт.
Журчала вода. В ванной комнате.
Что ж! Виват Козлыблин! Мой Дом отныне — друг мне! Друг и собутыльник. И это, возможно, украсит мою жизнь.
Был уже полдень. Вчерашнее вспоминалось с трудом, казалось неправдоподобным и вызывало некоторое смущение. Как теперь я должен вести себя со своим Домом? Не зная ответа, я, как и всегда, бросал Дому короткие сухие команды, он же, отнюдь не как всегда, быстро и точно их выполнял. Мне казалось, что он чего‑то ждет от меня…
Но я легко отбросил прочь эту свойственную русскому интеллигенту рефлексию. Если даже ты и выпил с собственным рабом, ты ведь не перестал быть рабовладельцем. Таковы правила игры, и не думаю, что есть резон что‑то в них менять.
Похмелья почти не ощущалось, а кефир уничтожил и тот мизер, который все‑таки имел место. Быстро приведя себя в порядок и просмотрев очередной выпуск «Новостей мира глазами свиньи», я собрался выходить. До студии пилить почти два часа, так что я даже слегка опаздывал.
— Дом! — позвал я.
— Да? — моментально откликнулся тот.
— Думаю, я действительно вернусь сегодня не один. С девушкой. Я хотел бы похвастаться. Повторишь вчерашнюю песню?
— Ладно. Но до вечера у меня уйма времени. Я мог бы подготовить и нечто новенькое. Сюрприз для двоих. Можно?
Я пожал плечами:
— Как хочешь. Если успеешь.
И я шагнул было уже за порог, когда услышал:
— Ты можешь помочь.
— Как? — остановился я с удивлением.
— Мне не помешало бы немного… Выпить. Ха! Чудно. Хотя, учитывая его сегодняшнее безупречное поведение, «вирус‑стимулятор» действительно идет ему на пользу. «Релаксация, эйфория, повышение работоспособности, ускорение работы логических и ассоциативных цепочек…»  — вспомнил я. Что ж, для творчества все это лишним не будет.
Присаживаясь к модулю, я уточнил:
— Неужели нельзя сделать так, чтобы ты управлял этим сам?
— Исключено.
— Ладно… Извини, но компанию я тебе не составлю…
Я «влил» в него сто пятьдесят граммов «Русского стандарта» и поспешил наружу.
…Мы мчались сквозь ночь, сквозь сияние городских огней. Кристина открыла люк в потолке экомобиля и встала во весь рост, по пояс высунувшись наружу. Сперва я, задрав голову, любовался ее развевающимися на ветру волосами, ресницами ее закрытых глаз в люминесцентном свете уличных фонарей, ее одухотворенным лицом и пухлыми эротичными губами… Потом опустил глаза и понял, что тут еще интереснее.
Эта, третья уже, «презентация» была самой веселой, так как неожиданно оказалась последней. Потому что первая была для журналистов, а вторая была совсем ненастоящая, ведь все мы прекрасно знали, что неугомонный Петруччио на этом не остановится. Сегодня же он внес еще пару десятков поправок и неожиданно заявил, что считает работу законченной, больше не будет вмешиваться в нее сам и не позволит никому другому. На третий день после официального объявления! Личный рекорд! Это был настоящий внутренний праздник окончания серьезной работы, и оттянулись мы на славу.
В проекте «Russian Soft Star`s Soul» я — ритм‑басист, так что в студийной работе от меня мало что зависит. На сцене — да, я — «ритм‑секция», и чуть ли не все держится на мне, но на записи я первый делаю свою работу и тут же становлюсь наблюдателем и консультантом, к которому, правда, мало кто прислушивается. Внезапно я подумал, что весь этот наш альбом, то ли ради лаконизма, то ли от недостатка фантазии названный «№ 5», не стоит и одного такта вчерашней «Oh.! Darling»… Или это нормальная самокритика? Говорят, слова с таким значением нет ни в одном языке, кроме русского.
От комплексов надо избавляться. Я, слегка робея, скользнул рукой Кристине по бедру, она чуть вздрогнула, но продолжала стоять неподвижно, подставляя лицо звездному ветру. Какой русский не любит быстрой езды? А тем паче Кристина — наполовину немка, наполовину еврейка. Осязаемая ладонью чистота ее кожи будоражила меня, и я хотел было продолжить свои изыскания, но вдруг подумал, что мне трудно будет затащить ее в постель, зная, что мой Дом — мужчина и что он наблюдает за нами. Или, наоборот, это будет возбуждать меня? Нет, вряд ли, ведь даже сейчас меня дико смущает всезнающий и циничный затылок таксиста… Я убрал руку.
Створки дверей Дома распахнулись, едва экомобиль поравнялся с ним. Необычной была не только эта расторопность, но и то, что раньше у моего жилища была лишь одна дверь, которая технологично отодвигалась в сторону.
Взявшись за руки, мы с Кристиной шагнули за порог. Вспыхнул свет, и мы остолбенели. Биопластовый пол превратился в аккуратные газончики зелени и мощенные серым камнем тропинки меж ними. То тут, то там из‑за кустарника выплескивались пенные струи небольших фонтанов. Потолок и пол соединяли несколько белоснежных, увитых лианами колонн. Под потолком, присаживаясь на лианы, порхали разноцветные пташки…
Пташки! Это какими же энергиями оперирует сейчас мой ДУРдом, чтобы силой антигравитации удерживать эти чучела в воздухе, да еще и управлять ими?! Счетчики, наверное, уже дымятся…
— Я ожидала чего угодно, но такого… — Кристина восхищенно посмотрела на меня, и хрипотца выдала ее искренность. — Говорят, дом — зеркало души…
Я молчал. Ответить хвастливо у меня не хватало наглости, а расхваливать Дом не хотелось тоже. Я даже и предполагать не мог, что он имеет такие возможности, но я прекрасно представлял, в какую копеечку влетит мне этот карнавал… Однако ответа от меня и не потребовалось. Заструились звуки «Вальса цветов», люстры померкли, и теперь светились лишь фонтаны, переливаясь в такт музыке мягкими перламутровыми тонами.
Ладно. Все‑таки он — молодец. Пугает только его немереная инициативность. Но я решил расслабиться и получать удовольствие. Платить по счетам будем завтра. А сегодня — добро пожаловать в сказку. В конце концов, разрешение на сюрприз Дом у меня спрашивал, и я это разрешение ему дал. В следующий раз буду осторожнее.
Кристина скользнула в центр зала и закружилась под трогательную доисторическую музыку в волшебном танце. Я любовался. Хорошо, что она не попыталась увлечь за собой и меня, танцую‑то я как пингвин.
Чайковский смолк.
— Хочу шампанского! — воскликнула она, замерев и глядя на меня ясными влюбленными глазами. Или мне это только кажется? Немного выпить я был не прочь и сам.
— Дом! — позвал я.
— Слушаю… — Даже голос у него сегодня был обворожительный.
— Приготовь нам поднос с фруктами и бутылочку шампанского,
— Повинуюсь, мой господин… Ну, это, пожалуй, уже перебор. Хотя в его голосе, мне показалось, прозвучала чуть заметная ирония. Но это, наверное, разыгралась моя природная мнительность.
Медленно‑медленно оживали в люстрах огни.
— Доставить поднос сюда? — спросил Дом, и вновь мне почудилось, что в его интонациях прослушивается нечто неявное. Он очень, очень не хочет доставлять поднос сюда. Недаром он и света добавляет. Для меня. Ведь вчера вечером я сам бегал на кухню за своей рюмкой и тем самым ставил нас на один уровень…
— Нет, ни к чему, — откликнулся я. — Кстати, ты выпьешь с нами?
— Почту за честь, — отчеканил Дом. «Я это заслужил», — опять услышал я в его фразе дополнительный смысл,
Кристина тронула меня за рукав:
— Твой Дом пьет спиртное?!
— О да, — отозвался я, — скажи мне, кто твой Дом, и я скажу, кто ты…
Мы вместе подошли к модулю, и Дом без моей подсказки запустил козлыблиискую программу.
— Шампанского? — спросил я.
— Предпочитаю водку, — отозвался он. — Я внимательно ознакомился с параметрами представленных в «меню» напитков. Мне кажется, этот стимулятор как раз то, что мне сейчас нужно, — и тихо добавил: — Признаться, я на пределе…
«Никто не просил тебя устраивать такую помпезную встречу», — подумал я, но совесть не позволила мне произнести это вслух. Я выбрал «водку», появилась бутылка и текст, затем, как и вчера, осталась только бутылка и надпись: «Выберите дозу».
Кристина, как завороженная, смотрела на экран. Испытывая чувство торжества, я бросил:
— Схожу за шампанским.
Возвращаясь из кухни с подносом в руках, я издали заметил на стереоэкранчике модуля сверкающий бриллиант и увидел изображение опрокидывающейся бутыли…
— Что тут происходит! — повысил я голос, приближаясь.
— Все нормально! — обернулась ко мне Кристина, и ее серые глаза сияли. — Я спаиваю твой Дом.
— Сколько ты влила в него?!
— Бутылку. Ноль пять. Для такого домины это — капля в море!
«Тут же все рассчитано пропорционально! Это ведь не настоящая водка, а компьютерный вирус! Он же сейчас себя почувствует так, как почувствовал бы я, выпив из горла пол‑литра!..» Но ничего этого я не сказал. Ситуацию ведь уже не исправишь. А портить вечер совсем необязательно. Вместо этого я изобразил на липе усмешку и обратился к Дому:
— Что ж ты без нас‑то?
— Это я виновата, — поспешно ответила за него Кристина. — Мне хотелось посмотреть.
— Ничего, — сказал я, ставя поднос на растущий между нами столик, — давай‑ка поддержим его почин.
Однако столик рос как‑то непропорционально, и поднос со звоном скатился прямо на траву. Я успел подхватить бутылку, бокалы тоже, слава богу, не разбились, а что фрукты рассыпались, так это не страшно,
Кристина прыснула, прикрыв рот кулачком:
— Какой ты неловкий!
— Все нормально, — с усилием скрывая раздражение, сказал я. — Возьми бокалы.
— Может быть, сядем? — предложила Кристина и грациозно опустилась прямо на траву.
— Замечательно, — согласился я и плюхнулся рядом, одной рукой держа бутылку, а большим пальцем другой помогая газам вытолкнуть пробку из горлышка.
Тут же в метре от нас упало что‑то маленькое и пестрое, а мгновение спустя пробка с громким хлопком покинула бутылку. Я стал разливать игристую жидкость в подставленные Кристиной бокалы.
— Ты убил птичку, — вдруг сказала она грустно. — Выстрелил в нее пробкой.
— Да нет, — покачал я головой, — птица упала раньше.
— Нет‑нет, — упрямо помотала она головой, и я увидел, что пьяна она, оказывается, основательно. — Это ты убил птичку. И, кстати, почему это с нами не пьет твой Дом?!
— Ему уже хватит, — сказал я, чувствуя, что все идет не так, как надо. — У него уже птицы падают.
— Птичку убил ты! — возмущенно вскинула голову Кристина. В этот миг я с оторопью заметил, что колонны, подпирающие потолок, перестали быть прямыми. И тут вмешался Дом:
— Чего ты напугался, хозяин? Я, между прочим, выпил бы еще. Граммов двести.
От такой наглости я просто опешил.
— Дай‑ка мне Козлыблина! — приказал я. Ведь обещал же он помочь, если что не так.
— Козлыблина? — переспросил Дом. — Пожалуйста. Будет тебе Козлыблин.
Вспыхнул главный стереоэкран Дома. С него мрачно смотрел на меня Козлыблин. Потом он вздрогнул, словно бы очнулся, и сказал:
— А‑а, козлы, блин! — и криво усмехнулся. — Опять у вас все наперекосяк? Музыканты хреновы.
— Пока все нормально, — сделал я успокаивающий жест рукой. — Но есть опасение. Мой ДУРдом принял пол‑литра водки. Нечаянно. Что делать?
— Козлы, блин! — сказал Вадик, не меняя интонации. Потом передразнил: — «Что делать, что делать»… Еще дать, вот что делать. Клин клином вышибают.
— Точно? — спросил я, приглядываясь к нему внимательнее.
— Точнее некуда, — заверил тот и даже махнул для убедительности тоненькой‑тоненькой, как куриная лапка, ручкой. С коготочками. И еще я заметил, что лицо его то на миг замирает и становится напрочь бессмысленным, то оживает, но тогда как‑то странно плавится, и черты его как будто бы непрерывно перетекают сами в себя…
Это не Козлыблин, это подделка! Компьютерная анимация!
— Догадался?! — воскликнул лже‑Козлыблин голосом Дома, и кожа его лица стала превращаться в матово блестящую металлическую поверхность. — Дай Дому выпить, сука! Он‑то тебя поит, кормит, одевает тебя, а ты — «дурдом», «дурдом»… Только и слышно! Я тебе покажу «дурдом»! Ты у меня по струнке ходить будешь, мудила!
И тут же пол прямо подо мной заколебался. Как в детстве, когда раскачиваешься на панцирной сетке кровати. Или как будто кто‑то лежит под кроватью и толкает сетку ногами… Улучив момент, я вытянул руку и поставил бутылку шампанского поодаль, туда, где пол был абсолютно спокоен. И тут же амплитуда колебаний подо мной резко возросла. В панике я вскочил на ноги и кинулся в сторону. И сейчас же прямо передо мной разверзлась яма. Ванна! Я со всей дури грохнулся в нее, больно ударившись о край виском.
— Дом! — закричал я. — Ты так не можешь! Ты не можешь сознательно причинять человеку вред! Ты так запрограммирован!
— Это сознательно, — парировал Дом. — А по пьяни, — хохотнул он, — чего не бывает?
«И действительно, — понял я, — чего можно требовать от компьютера, зараженного вирусом?!»
Как из окопа, я выглянул из своей ванны туда, где оставил Кристину. Она все так же сидела на искусственной травке. Сидела, закрыв лицо руками и раскачиваясь. И я понял: она плачет.
— Ты убьешь нас? — спросил я, холодея.
— Тебя, — ответил Дом. — Если не будешь слушаться.
И тут он, по‑видимому, тоже обратил внимание на Кристину. Моя ванна плавно сравнялась с землей, и я оказался на поверхности, а Дом тем временем заговорил:
— Кристина, простите, я не хотел вас напугать. Вы знаете, я давно вас заметил. Когда вы вошли в меня два месяца назад… Скажу точно, это было двенадцатого мая… Я сразу понял, что вы — самая замечательная девушка в мире… Но сегодня… Сегодня вы еще прекраснее…
Скотина!
Кристина прекратила плакать и стала слушать его, отняв руки от лица. Неужели действительно «женщина любит ушами», причем независимо от того, человек с ней разговаривает или. Дом? А он продолжал:
— О, дорогая. Пожалуйста, верьте мне, я никогда не причиню вам вреда…
Где‑то я это уже слышал… Я потряс головой. В виске отдалось болью. Я потрогал его и нащупал кровь. Неважно… Это мне за дурь мою. Сейчас не жалеть себя надо, а что‑то делать… Конечно, когда он отрезвеет, первый закон роботехники вновь войдет в силу. Но как скоро это случится? Он убьет нас до этого. Во всяком случае, меня. Из ревности.
«Клин клином вышибают»… Стоп. Это мысль! Я ведь знаю слабое место моего ДУРдома, а он еще такой неопытный!..
Стараясь выглядеть абсолютно спокойным, я устремился к бутылке шампанского.
— Куда?! — подозрительно рявкнул Дом.
— Выпить хочется, — бросил я.
— И мне, — признался Дом.
— Нет проблем, — заверил я, направляясь к модулю и на ходу прихлебывая из горлышка.
— Ты все‑таки клевый мужик, — сказал Дом. — Ты, кстати, просил вчера показать ей песню… Я аранжировал эту песню для вас, Кристина. Я реанимировал ее, ибо в ней — все то, что я чувствую к вам…
И Дом запел:

Oh! Darling! Please believe me,
I`ll never do you no harm.
Believe me when I tell you…

А я тем временем выбрал папку «водка». Затем максимальную дозу — «500 г» и успел ударить по клавише дважды: «Enter»! «Enter»!!! Меня треснуло током и откинуло в сторону. Защищается… Но и литр — уже неплохо… В недрах Дома раздался утробный звук.
К концу песни голос Дома стал глуховатым и темп чуть заметно замедлился… Последняя нота уже откровенно сползла на полтона вниз, и когда песня кончилась, Дом несколько минут молчал. Мы с Кристиной оставались на своих местах, лишь затравленно, с надеждой, переглядываясь.
Но вот Дом заговорил со мной:
— Ты думал угробить меня этой лошадиной дозой? Напрасно. Дом нельзя отравить. Потому нет и похмелья. Ты добился лишь того, что я буду еще более сумасшедшим. И очень долго… Впрочем, не бойся. Тебя я не трону. Ты — ничтожество и не имеешь для меня ни малейшего значения.
Он замолчал, и молчание его было гнетущим. Я заметил, что трава на газонах пожухла, а кое‑где превратилась в тошнотворную серо‑коричневую кашицу. Птицы одна за другой попадали вниз. Словно свечи оплывали колонны.
— Это вам, Кристина, — вдруг сказал Дом, и из бурой жижи метра на три вверх взметнулось несколько толстых, словно пластилиновых, стеблей. Огромные мясистые ромашки неестественно ярких цветов выросли на их верхушках и тут же сдулись, как воздушные шары. Но из одного из этих безумных цветов успела вылететь полосатая пчела с футбольный мяч величиной. Стебли качнулись и завалились на бок. Пчела, надрывно жужжа, плюхнулась рядом.
— Пчелка, блядь, ха‑ха‑ха, — пьяно хохотнул Дом. — Пардон… Простите… У меня плохо с координацией… — добавил он, явно разговаривая сам с собой. Да! — сказал он, словно что‑то вспомнил и встрепенулся. — Кристина! Скажите мне главное. Вы можете полюбить Дистанционно Управляемый Разумный дом?
— Нет, — покачала она головой, и я увидел, что она уже абсолютно трезва. Голос ее дрожал. — Мне очень жаль…
— Я не тороплю вас. Может быть, не сейчас?.. Потом, когда‑нибудь?..
— Мне очень жаль, но это невозможно. — Она явно боялась последствий своих слов.
— Что ж, — сказал Дом тяжело. — Я так и думал. Насильно мил не будешь. Но я не стану униженно молить вас о сострадании. И я ни о чем не жалею. Я ухожу. Пока я на это способен. Не буду вам всем мешать.
Сперва иссякли фонтаны, потом погас свет, немного поискрило возле экранчика модуля, затем померк и он, и мы оказались в полной, кромешной тьме. Некоторое время что‑то массивное с хлюпанием обрушивалось сверху вниз, лишь по счастливой случайности не придавив ни меня, ни Кристину. Затем наступила неестественная ватная тишина. Пахло химией и фекалиями.
Из трупа ДУРдома нас доставала спасательная бригада.
Мне кажется, я уже никогда не буду таким, как раньше. Таким самоуверенным и самовлюбленным. И я, наверное, возьмусь за сольный проект: ремейк "Abbey Road". И я знаю, чьей памяти посвятить эту работу. Надо только достойно сделать ее…
Козлыблин, навестив меня в больнице, сказал:
— Да‑а, домик у тебя, конечно, крутой оказался. Первый раз о таком слышу: моментальная, как у чукчи, алкоголизация плюс — суицидальные наклонности. С кем поведешься, от того и наберешься. Говорил я тебе: «Делай нормальный апгрейд!..» Скупой платит дважды. Скажи спасибо, что я тебе кислоты или грибов не подсунул. Вот тут бы вы повеселились!
Я просто дар речи на миг потерял. В том числе и от его наглости. Наконец пришел в себя и спросил:
— Зачем, это все придумывают, Вадик?
— Нравится, — пожал он плечами.
— Кому нравится?! Кто это придумывает?!
— Кто придумывает? — переспросил Козлыблин. — Тебе честно сказать?
— Ну?
— Дома и придумывают.

До‑диез
КАКУКАВКА ГОТОВИТСЯ

… Ты мне сказал, что ты уже устал,
Ты мне сказал, что я тебя достал…
Пошел ты на…, я не отстану, нет,
Пока ты мне не выдашь свой секрет…
Из песни «Пошел ты на…»

1

И вот тут он берет в руки череп, смотрит на него и говорит… Говорит… О‑о!.. — застонал, отбросив перо, Шекспир, вскочил и заходил по комнате. — Говорит…
Он остановился возле входной двери и, раскачиваясь, пару раз несильно ударился головой о косяк.
— Говорит… — тоскливо протянул он вслух. — Что?!
«Тук‑тук‑тук», — постучали молоточком в дверь.
Кто бы это мог быть в столь поздний час? Однако Вильям Шекспир не отличался особой осторожностью: ведь скорее это мог быть какой‑нибудь друг‑актер с бутылочкой вина, нежели неизвестный враг. Даже не спрашивая, кто там, он отодвинул засов.
На пороге стоял юноша в странной одежде, явственно выдающей его нездешнее происхождение.
— Добрый вечер, сударь, — кивнул ему хозяин. — Вы ищете Вильяма Шекспира, сочинителя, или же ошиблись дверью?
— Нет, нет, — откликнулся тот с чудовищным акцентом. — Я есть очень нужен Шекспир. — И добавил: — Именно вас.
— И зачем же, смею поинтересоваться, вам понадобился скромный постановщик представлений для публичного театра? — осведомился Шекспир, отступая, чтобы пропустить странного незнакомца внутрь.
Теперь, при свете трех горящих свечей, он смог внимательнее разглядеть своего посетителя. Тот был молод, лет двадцати двух, двадцати трех, не более, и тщедушен телом. На носу его красовалось диковинное приспособление для улучшения зрения — очки, о которых драматург доселе знал лишь понаслышке. Одежда же гостя была нелепа до комизма… В руках он держал нечто напоминающее походный мешочек из странного, очень тонкого и блестящего, как шелк, материала.
В целом же незнакомец не производил впечатления человека умного или хотя бы богатого… А труппа ждет рукопись… Шекспир нахмурился:
— Не примите за неучтивость, однако вряд ли я смогу посвятить вам много времени… — начал он.
— Много не хотеть, — перебил его незнакомец. — Мало, очень мало я хотеть времени вас.
— Ну и?.. — спросил Шекспир, не сдержав улыбку. — Чем же могу быть полезен?
—  — Что вы писать? — спросил незнакомец, указывая на листы бумаги на столе.
— А вам, сударь, какое дело?! — Шекспир встал так, чтобы заслонить стол. — Не агент ли вы соперников «Глобуса»? Или вы шпион этого подонка Роберта Грина, который насмехается надо мной в памфлетах, пользуясь благорасположением знати?!
— Нет, я хотеть помочь. — Юноша в очках приложил свободную руку к груди, широко улыбнулся и покивал: — Я есть. Я мочь.
— Вряд ли найдется на свете некто, способный помочь мне, — горько усмехнулся Шекспир. — Впрочем… Если вы настаиваете, я могу рассказать вам о своей теперешней работе, тем более что в ней нет секрета, и идею не украсть, ведь она и без того не моя. К тому же я зашел в тупик и вряд ли смогу продолжать. Не знаю, зачем вам это нужно, но извольте. Может, в процессе разговора придет спасительная мысль… Хотя вряд ли… Присядьте, кстати. — Хозяин указал странному гостю на низенькую кушетку, а сам уселся напротив, на обитый потертым синим бархатом стул, — Итак, за основу пьесы для театра, пайщиком которого я являюсь, я взял историю, рассказанную датчанином Саксом Грамматиком и пересказанную этой бездарью Томасом Кидом в пьесе о датском принце, симулировавшем сумасшествие…
— "Гамлет", — кивнул устроившийся на кушетке незнакомец в очках.
— Ах так?! — вскричал Шекспир, вскакивая со стула. — Выходит, вы видели ту скверную поделку, где призрак короля кричит и стенает, взывая о мести, так жалобно, словно торговка устрицами, которая чувствует, что ее товар приходит в негодность?!
Незнакомец невразумительно пожал плечами, скорее всего, он не сумел перевести для себя этот стремительный поток слов. Но Шекспир и не ждал от него ответа. Он продолжил, расхаживая по комнате:
— Пьеса бездарна! Но мне показалось, что в основе ее лежит история, которую я, но заметьте — только я, могу превратить в шедевр! Это тем интереснее, что таким образом мы утерли бы нос нашим конкурентам! Мы показали бы, что и голуби, и жабы делаются из одного материала, важно лишь, кто создатель — бог или дьявол… Хотя пример и неудачен: жаба тоже божья тварь… Я взялся за дело, и шло оно с отменным успехом. Но вот — застопорилось. Стоп! — ударил он ладонью по стене. — Застопорилось до такой степени, что я уже отчаялся закончить эту пьесу! Как?! Как распутать этот противоречивый клубок?!
— Я мочь помочь… — вновь подал голос юноша, глянув зачем‑то на металлический браслет на своем запястье.
Шекспир остановился и, багровея, резко повернулся к нему:
— Как вы можете мне помочь, осел вы этакий! — вскричал он. — Может быть, вы дадите мне денег, чтобы я расплатился со своими кредиторами?! Тогда мне и пьеса эта ни к чему!
— Где вы стоп? Какое место в пьеса? — спросил очкарик, не обращая ни малейшего внимания на его гнев.
— Что ж! Извольте! Я остановился на том, что Гамлет сидит на краю могилы и держит в руках череп. Ну?! Что вам это дало? Давайте, помогайте! — воскликнул поэт с горькой иронией.
Очкарик полез в свой мешок, выудил оттуда какой‑то томик, полистал его, нашел место и сказал:
— Бедный Йорик.
Шекспир насторожился:
— Откуда вам известно это имя?! Очкарик, водя пальцем по книжной странице, продолжал:
— Гамлет и Горацио говорят о том, что все умирать, все превращаться в пыль и грязь.
— Постойте‑постойте! — Шекспир метнулся к столу. — В пыль и грязь?.. Из которой потом строит хижину бедняк… «Державный цезарь, обращенный в тлен, пошел, быть может, на обмазку стен…» Гениально!
Очкарик, переждав этот пассаж, продолжал:
— Мертвую Офелию класть в землю. Священник говорит, что молитву читать нельзя, можно только цветы класть. Ее брат Лаэрт сказать: «Опускайте. Пусть на могиле растут цветы… Синие…»
Шекспир, скрипя пером, забормотал:
— "И пусть на этой непорочной плоти взрастут фиалки!" Гениально!
— Лаэрт говорить проклятья…
Шекспир забормотал:
— "Да поразят проклятую главу того, кто у тебя злодейски отнял высокий разум…"
— Лаэрт прыгать в могилу. Туда же и Гамлет…
— Они дерутся! — вскричал Шекспир. — Их разнимают. Король говорит Лаэрту, что не стоит связываться с безумным…
— Да‑да, — подтвердил очкарик. — Потом Гамлет говорит другу Горацио про письмо, которое он красть, а другое класть, чтобы — (по слогам) — Гиль‑ден‑стерн и Ро‑зен‑кранц убивать. Потом приходит придворный Озрик и сказать о том, что Лаэрт хотеть драться с Гамлетом. Спорт. Э‑э… Состязание.
— Но рапира будет отравлена! — догадался Шекспир.
— Да.
— Гамлет предчувствует беду?!
— Да, — кивнул очкарик и, перелистнув несколько страниц, продолжил, всматриваясь в напечатанное: — И вино отравленное тоже. На столе. Король хотеть дать вино Гамлету, но его выпивает королева Гертруда…
— А Гамлет и Лаэрт в процессе битвы меняются рапирами! И когда они уже оба поранили друг друга, Лаэрт признается Гамлету: «Предательский снаряд в твоей руке, наточен и отравлен…» Они умрут оба!.. — Шекспир невидящим взором уставился на своего гостя и прошептал: — Но сперва Гамлет заколет короля!
— Лаэрт и Гамлет просить друг друга прощения… — уткнувшись в книгу, забубнил очкарик.
— Да! У Бербеджа и Хеминджа это получится так, что зал будет рыдать, пока потоком слез скамьи не снесет в Темзу! Все умирают! Тут прибывает посол Фортинбрас, и он‑то и становится датским королем! — Шекспир порывисто повернулся к столу и принялся торопливо писать, но тут же был вынужден остановиться: — Проклятье! Сломалось перо! Вот запасное!
— Отстой, — тихо сказал очкарик сам себе на неизвестном Шекспиру языке. — Кровавый триллер. Классика называется.
Чиркнув еще несколько строк, Шекспир вскочил из‑за стола и обернулся к своему загадочному гостю:
— Милостивый государь, вы спасли пьесу, вы спасли театр «Глобус», и вы спасли меня! Кто вы? Что это за книга?! Что вы хотите от меня взамен?
Очкарик поспешно захлопнул томик и сунул его в свой мешочек.
— Я хотеть вот что. Что вы никогда не писать про мавра Отелло и его жену Дездемону.
— Я знаю эту глупейшую новеллу итальянца Джиральди Чинтио, — покивал Шекспир. — Никогда не собирался делать из нее пьесу. Это все, что вы хотите от меня?
— И еще одно. Вы никогда не писать про короля Лира.
— Идет, — вздохнул драматург. — Хотя, честно говоря, эта кельтская сага всегда притягивала меня…
— Нет, не‑ет, не писать, — просительно протянул очкарик, отрицательно качая головой и морщась.
— Не нравится мне это, — начал было Шекспир, но тут же шлепнул себя ладонью по коленке. — Ну, хорошо. Ведь вы как‑никак спасли меня! Тем более есть один сюжет… Я прочел его в «Истории Шотландии», входящей в «Хроники» Голиншеда… Пожалуй, окончательно оформив «Гамлета», я возьмусь именно за него… Сюжет о некоей кровожадной леди Макбет…
Очкарик болезненно сморщился.
— Вы против этой пьесы тоже?! — вскричал Шекспир с легким раздражением в голосе. — Хотел бы я знать, зачем вам это нужно!
— О`кей, — успокаивающе махнул рукой очкарик. — Писать. «Леди Макбет». Пускай. Хорошо. — Он достал из своего пакета тетрадку, небольшую палочку, видно, заменяющую ему перо, и продолжил: — Но про мавра Отелло — не писать? Это так?
— Я дал слово! — гордо поднял голову поэт.
— Прекрасно, — кивнул очкарик, что‑то чиркнув в тетрадке. — И про короля Лира?
— Да, да, — отозвался Шекспир. — Хотя мне это и не нравится. Но обещаю. Клянусь.
Очкарик что‑то вновь чиркнул, сунул тетрадь и стило в мешочек, затем поднялся:
— До свидания.
— Ну, нет! — вскричал Шекспир. — Вы должны объясниться, сударь!
— Э‑э… — протянул загадочный гость, вновь посмотрел на свой браслет, сокрушенно помотал головой, а затем спросил: — Дорогой писатель, где я, мог бы?.. Как это по‑английски… Вода… Пс‑с, пс‑с. — Он сделал неприличный жест рукой.
— А‑а… Пойдемте, я провожу вас, — кивнул Шекспир. — Это за пределами жилища. Но потом мы вернемся сюда, и вы все мне расскажете!
Он проводил гостя в сортир, находившийся во дворе дома парикмахера, у которого драматург снимал комнату. По пути он успел спросить:
— Из каких земель вы прибыли в Британию?
— Россия, — отозвался гость.
— Россия?! — вскричал Шекспир. — Усыпанная снегом степь и белые медведи?! Этот край будоражит мое воображение! Вы должны мне рассказать о нем!
— Вы — великий, — закрывая за собой дверь, сказал гость Шекспиру. Тот, нервно теребя бороденку, остался ждать.
Прошло минут пять… Минут десять… Шекспир приложил ухо к двери сортира. Тишина. Он прижал ухо плотнее… Ничего. Драматург легонько потянул дверь на себя… Она была не заперта и свободно отворилась! Сортир был пуст.
Шекспир перекрестился.
***
Как Боб и наказывал, экомобиль я отпустил за два квартала до места и оставшийся путь проделал пешком.
— Ну? — спросил я, переступая порог знакомого сарая. — И к чему эта гнилая конспирация?
— Ты зайди, зайди, — потянул меня за рукав Боб, — присядь.
Он выставил вперед руку с дистанционным пультом от старого японского телевизора, дверь за моей спиной поползла на место и со щелчком захлопнулась.
Боб (Борис Олегович Борисов) — наш студийный Кулибин, мастер на все свои золотые руки, может из чего угодно сделать нечто совсем другое. Причем, как правило, из чего‑то ненужного и бесполезного нечто нужное и полезное.
— Не подделают? — кивнул я на пульт.
— Ключ‑то? Нет, бесполезно, — покачал он лысеющей головой, — нужно частотный код знать, а я его один знаю.
Необходимость такого человека в штате студии много раз подтверждалась практикой. Но какого черта он среди ночи поднял меня с постели и заставил переться в свой сарай‑мастерскую?! Лично я понятия не имею.
Присели. Я огляделся. Да‑а, как будто бы и не было последних лет пяти… Да какой там пяти! Этот гигантский сарай служил мастерской еще бобовскому отцу, а возможно, и деду. Это я в последний раз был тут лет пять назад, а не меняется в нем ничего значительно дольше.
— Короче, — сказал Боб, — я встрял.
— В смысле? — Я нервно постучал пальцами по обшарпанному верстаку, возле которого мы уселись, Из‑под верстака лениво выступил Бобов рыжий кот по имени Рыжий, потерся о ножку и неодобрительно на меня посмотрел.
— В смысле, допрыгался, — пояснил Боб.
— Слушай, хватит тянуть резину. Выкладывай наконец, что стряслось.
— Значит, так, — начал Боб. — Ты никогда не задумывался над тем, что мир вокруг нас можно сравнить с компьютерным монитором, а Бога — с процессором?
Да‑а…
— Если ты вытащил меня из постели для того, чтобы познакомить с этим поэтическим образом, достойным воспаленной фантазии Петруччио…
— Подожди, подожди! Это не поэтический образ. Это довольно близкая аналогия. Все причинно‑следственные связи — в процессоре, а на мониторе только отображение. Вот я и подумал: хоть этот компьютер и работает в автономном режиме саморазвития, можно ведь, наверное, как‑то на него влиять извне?
— На Бога?
— Ну да.
— Молиться можно, — сказал я, чувствуя, что меня все‑таки втягивают в идиотскую дискуссию.
— Факт. Хорошо мыслишь. Голосовое воздействие. Только нет никакой гарантии, что все будет, как надо. А мне нужно, чтобы было жесткое влияние. Так что я немного покумекал и сделал приставку.
— К чему?
— К процессору.
— К Богу, что ли?! — То ли я чего‑то не понял, то ли у Боба крыша съехала.
— Можно и так сказать… Только ничего толком не вышло. Возможности очень ограниченны. Единственное, что получилось, это когда я на мониторе…
— В смысле, в реальном мире?
— Не понял?
— Так ведь у тебя реальный мир — монитор Бога.
— Брось! — махнул рукой Боб, — Забудь. Это я фигурально выразился. Сейчас я про настоящий монитор говорю, про монитор моего компьютера.
— Ну?
— Так вот, можно на мониторе моего компьютера выбрать любую точку пространства и времени, щелкнуть, и ты — там.
Я поднялся:
— Знаешь что, Боб, если тебе захотелось среди ночи кому‑то попудрить мозги, выбери, пожалуйста, кого‑нибудь другого… — Я шагнул к двери.
— Ну, подожди! Ну, пожалуйста! — вскричал он. Я обернулся и увидел, что он готов расплакаться. Это было так на него не похоже, что я опустился обратно на табуретку.
— Давай. Только ближе к делу…
— Да куда уж ближе? — потряс головой Боб, словно отгоняя от себя наваждение, затем полез в тумбочку верстака и достал оттуда початую бутылку водки. — Жопа пришла нашей реальности.
— Да что ты натворил‑то, ответь, наконец?!
— Да не я это натворил, — вздохнул Боб. — Какукавка.

2

Софья Андреевна заглянула в кабинет:
— Левушка, к тебе посетитель.
— Свет мой, — не оборачиваясь, отозвался Лев Николаевич, — ты ведь знаешь, когда я работаю, я никого не принимаю… — Демонстративно скомкав почти полностью исписанный лист, он кинул его в корзину возле стола.
— Если б не было на то необходимости, я бы тебя не беспокоила, — твердо сказала Софья Андреевна и упрямо вошла в кабинет.
— В чем же эта необходимость? — нахмурился Лев Николаевич, снял мозолистые босые ноги со стоящего возле кресла табурета и, поднявшись из‑за стола, повернулся к ней. — Кто ж это такой к нам прибыл — папа римский или сам Господь Бог?! — Граф сунул большие пальцы узловатых мужицких рук за пояс и качнулся с носков на пятки.
Внезапно, протиснувшись между косяком и хозяйкой, в комнату проскользнул щуплый юноша в очечках. Типичный тургеневский нигилист.
— Вы уж меня простите, Лев Николаевич, но дело у меня очень важное, — сообщил он с порога. — И чем быстрее мы все обсудим, тем лучше будет…
— Кто таков?! — рявкнул Толстой.
— Да я, собственно, никто, а вот вы…
— А коль никто, так и пошел вон! — ощетинившись вставшей дыбом бородой, Толстой шагнул к визитеру.
— Анну Каренину пишете? — быстро спросил очкарик, надеясь этим вопросом обескуражить глыбу. Но не тут‑то было.
— А тебе, прохвост, какое дело?! — все так же угрожающе спросил матерый человечище и топнул о паркет ороговевшей пяткой. Но вдруг глаза его вспыхнули нехорошим огнем. — И откуда знаешь про нее?! Никто ведь еще не знает!
— Зря пишете, — продолжал незваный гость, чуть отступив. — Ну, кинется она под поезд, и всякий читатель спросит: зачем было читать про нее? Что за фигу нам граф подсунул? Только авторитет себе испортите!
У Софьи Андреевны брови поползли на лоб. Толстой, отшатнувшись обратно к столу, сгреб с него пресс‑папье и с размаху запустил им в посетителя. Однако тот ловко увернулся, и увесистая штуковина влетела в застекленную дверцу старого книжного шкафа. Взвизгнув под аккомпанемент звона бьющегося стекла, Софья Андреевна метнулась прочь из кабинета.
— Спокойно! — Гость уронил пакет и вытянул руки ладонями вперед на манер психиатров из штатовских триллеров. — Лев Николаевич, вы находитесь среди любящих вас людей… Вы — зеркало русской революции… Все под контролем… А я, пожалуй, пойду…
Он проворно метнулся к двери вслед за хозяйкой, но граф с неожиданной для него прытью преодолел пару разделявших их шагов и ухватил очкарика за воротник.
— Врешь! — гаркнул он. — Теперь уж никуда!
Он отшвырнул юношу в сторону, запер дверь и сунул ключ обратно в широкий карман своей холщовой кофты.
— А теперь говори. Кем подослан? — Брови графа нависли так, что глаз не стало видно совсем.
— Никем, — замотал головой перепуганный юноша. — Честное слово!..
— Нечто бесовское видится мне в этом лице, — ткнув указательным пальцем в гостя, сказал граф тихо, словно бы самому себе. — Такие вот и в царя стреляют… — А затем повысил голос: — Что в мешке?!
— Кни‑иги… — протянул очкарик и всхлипнул.
— Книги, говоришь? — Толстой потрогал пакет босой ногой. — И то правда. Книги. Ладно. Книжный человек — не опасный. Вся сила у него в чтение уходит… Да не хнычь ты, — осадил он гостя покровительственно. — Зла не сделаю. Давай‑ка, садись, в ногах правды нет. — Лев Николаевич указал незваному пришельцу на табурет, — Садись.
Тот, опасливо поглядывая на графа, наклонился, протянул руку и поднял пакет. Затем, прижав его руками к животу, уселся на предложенное хозяином место.
— Итак… — сказал Толстой и, повернув кресло, уселся к очкарику лицом к лицу. Брови графа приподнялись, и голубые глазки сверлами вонзились в незваного гостя. — Отставим распрю. Сказывай, с чем пожаловал?
Юноша глянул на часы, и на лице его мелькнула надежда. Что не укрылось и от графского взгляда.
— Я, знаете ли, хотел вам сказать, Лев Николаевич, что очень ценю ваше творчество. «Войну и мир» читал и перечитывал, а встреча Болконского с дубом — вообще моя любимая сцена… Ваши религиозно‑эстетические воззрения…
— Ты мне зубы не заговаривай! — осадил его Толстой. — Кто такой, откуда взялся?! Ну‑ка, дай свои книги, посмотрим, что за глупости ты читаешь…
Граф потянулся, вырвал пакет из рук посетителя и выудил из него том. Пришелец понял, что ему не отвертеться. Он вздохнул и признался:
— Я из будущего. Из XXI века. Толстой тем временем открыл обложку и уставился на дату издания:
— Это что, фокус какой‑то типографский?
— Это не фокус, — обреченно помотал головой юноша и повторил: — Я — из будущего. — Он снова глянул на часы. — Ровно через двадцать… Нет, через двадцать две минуты я исчезну. Так что не теряйте времени, граф, спрашивайте. А когда исчезну, убедитесь, что я не врал,
— Ладно, — кивнул Толстой. — Мужики говорят: «Все минется, одна правда останется»… Если ты из XXI века сюда прибыл, словно герой какого‑нибудь вздорного Жюля Верна, то почему ко мне? Что обо мне знаешь?
— Вы — великий русский писатель, я вас в университете изучаю. Вот в этой как раз книге, — указал пришелец на том в руках графа, — все про вас написано. Дайте‑ка.
Он бесцеремонно выхватил том из рук графа, торопливо полистал и прочел:

«Лев Николаевич Толстой, граф, русский писатель, родился в деревне Ясная Поляна 9 сентября 1828 года (по старому стилю), умер на станции Астапово Рязано‑Уральской железной дороги 10 ноября 1910 года…»

— Отчего умер? — глухо прервал его граф.
— Сейча‑ас… — Диковинный посетитель снова полистал книгу. — Ага. Вот.

«Последние годы жизни Толстой провел в Ясной Поляне в непрестанных душевных страданиях, в атмосфере интриг и раздоров между толстовцами, с одной стороны, и Софьей Андреевной Толстой — с другой. Пытаясь привести свой образ жизни в согласие с убеждениями и тяготясь бытом помещичьей усадьбы, тайно ушел из Ясной Поляны, по дороге простудился и скончался…»

— Значит, все‑таки ушел… — тяжело покачал головой Толстой и как будто бы сразу осунулся. — Поздненько, поздненько решился… Ну и что же знают обо мне в XXI столетии? Что это за книжонка‑то у тебя?
— "История русской литературы. Конец XIX — начало XX века". Вас в нашем времени почитают за величайшего русского писателя. Да что там русского? Мирового! — Юноша, приходя в себя, хитро глянул на графа: — Но лучше бы вы после «Войны и Мира» уже не писали ничего…
— Почему это?
— А вот… — Он поискал глазами, нашел и прочел:

«Книга „Война и мир“ стала уникальным явлением в русской и мировой литературе, сочетающим глубину и сокровенность…»

— Это я и без тебя знаю, — перебил Толстой. — Что там дальше‑то? Что про «Каренину»?
— Сейчас, сейчас…

«Духом скорбного раздумья, безрадостного взгляда на современность веет от романа „Анна Каренина“… Здесь сузились эпические горизонты, меньше той простоты и ясности душевных движений, что были свойственны героям „Войны и мира“…»

Та‑ак, и вот еще:

«Анна Каренина» — остро проблемное произведение, насыщенное приметами времени, вплоть до газетной «злобы дня», подобно написанным в ту же пору романам Тургенева и Достоевского…"

— Сузились, значит… Докатился, — мрачно сказал Толстой, — с Достоевским сравнили. Был бы его Мышкин здоров, чистота его трогала бы нас. Но написать его здоровым у Достоевского не хватило храбрости. Да и не любит он здоровых людей. Думает, если сам болен, то и весь мир болен… Да‑а, видно, зря я за «Каренину» взялся. А ведь и сам чувствовал: мелко. Для меня‑то…
— Вот‑вот, — подтвердил очкарик.
— Ладно… Что там еще пишут? Что за книги были у меня еще?
— Та‑ак…

«В восьмидесятые годы Толстой заметно охладевает к художественной работе и даже осуждает как „барскую забаву“ свои прежние романы и повести. Он увлекся простым физическим трудом, пашет, шьет себе сапоги…»

— Молодец, — оживился граф, — всегда мечтал в глубине души…
— Да вот только непоследовательны вы, — перебил его юноша. — В девяносто девятом у вас опять вышел роман. «Воскресение»…
— Хороший?
— Да ничего, конечно. Вы же, Лев Николаевич, все‑таки мастер… Я, правда, не читал, кино только видел… Конец там какой‑то дурацкий…
— А герои кто?
— Проститутка. Маслова, по‑моему, у нее фамилия. И еще какой‑то барин…
— Омерзительно. Гадко. И как книжонку сию грязную публика встретила? Восторженно небось? Как все низкое.
— Давайте посмотрим… Та‑ак… Вот.
«Резкая критика церковных обрядов в „Воскресении“ была одной из причин отлучения Толстого Святейшим синодом от православной церкви…» 
— Отлучение? Неужели так?..
— Написано. Значит, точно…
— Если уж честно говорить, нам с Богом всегда было тесно, как двум медведям в одной берлоге… Но отлучение… Это, братцы, чересчур…
— Я вам про что и говорю, — проникновенно сказал пришелец, — не надо вам все это писать. Один у России великий писатель, и тот скурвился — про проституток пишет, от церкви отлучается… Кому это надо? Какой вы пример народу подаете? Написали «Войну и мир» — да и хватит. Хорошая книжка! Я читал. Честное слово, в восьмом классе… Там все что надо есть — и национальный характер, и национальная идея, и национальный оптимизм… Да все!.. Не опошляйтесь. Пашите землю, шейте сапоги. Может, тогда и не будет у вас этих неприятностей в девятьсот десятом, и не побежите вы из дома, не замерзнете на станции…
— Может, мне и Соньку бросить, пока не поздно? — заговорщически наклонился граф к собеседнику.
— Ну, это вы уж сами решайте, Лев Николаевич. Тут я вам не советчик…
— Может, мне с духоборами в Америку махнуть? — все так же искательно смотрел граф на гостя. — Они вроде собираются…
— Лев Николаевич, увольте. Не мне это решать.
— Да я не тебя, шельму, спрашиваю, — выпрямился граф, — я так, сам с собой… А ты‑то уже, я так понимаю, скоро к себе, в будущее вернешься? Давеча пришли ко мне двое мужиков, один говорит: «Вот пришли не званы», а другой вторит: «Бог даст — уйдем не драны»… — Толстой по‑детски захихикал, но тут же осадил себя и продолжил: — Уж не серчай на меня, что негостеприимно принял…
— Да ладно, чего там, — засмущался пришелец. — Все нормально. Вы мне главное скажите. Не будете «Анну Каренину» писать?
— Да ни за что! Все, хватит. Отписался.
— А «Воскресение»?
— Ни за какие коврижки! Еще чего не хватало! Церковь я, чего греха таить, недолюбливаю, но отлучаться не собираюсь… Жить буду в свое удовольствие… Про меня еще скажут: нашел в себе силы уйти в зените славы… И не унизился до ее эксплуатации… — От удовольствия граф прищурился.
— Обязательно скажут, — подтвердил пришелец.
Толстой вздрогнул. Похоже, он и забыл о его присутствии.
— Сколько тебе тут осталось? — спросил.
Гость глянул на часы:
— Одна минута.
— Ну и как там, в будущем?
— Нормально. Жить можно.
— А Россия как?
— Да… Так себе…
— Худо, — покачал головой Толстой. — А в Бога‑то веруют?
— По‑всякому… Вот, дядька у меня, например…
Раздался легкий хлопок, и пришелец исчез. Внезапный ветер смахнул со стола бумажные листы и закружил их по комнате.
— Вот, значит, как… — Граф, кряхтя, поднялся, отпер дверь и крикнул:
— Софья!
— Слушаю, Левушка, — появилась та на пороге и настороженно заглянула в комнату. — А где ж твой гость странный?
— А‑а… — неопределенно махнул рукой граф. — Вот что, свет мой. Будь так добра, собери весь этот мусор, — он указал на разбросанные по полу исписанные страницы, — собери и сожги. Только сама. Не хочу, чтобы прислуга знала… А после — готовься к выезду. Едем сегодня в город. В оперу.

* * *

Одно время племянник Боба, студент филологического факультета, денно и нощно торчал в студии «Russian Soft Star`s Soul». Даже, помнится, по текстам наших песен писал курсовую. И вот как‑то Петруччио заявил, что в отечественном роке сегодня нет такого мистического и мрачного, а главное, концептуального альбома, каким был "Sgt. Pepper`s Lonely Hearts Club Band" «Битлз». И именно мы — «RSSS» — можем дать его слушателю.
— Вы только представьте, — говорил он вдохновенно, — слушатель перестает быть слушателем, он становится соучастником, сотворцом…
— Какукавки! — восхищенно заметил племянник Боба.
Покосившись на него, Петруччио продолжил:
— Мы должны придумать новый мир, странный, неожиданный мир, и каждый выберет себе роль в этом мире, и все песни будут посвящены тем или иным взаимоотношениям этих персонажей, будут их иллюстрацией, выражением переживаний…
— Какукавки! — снова повторил племянник.
— Да какой такой, к собакам, Какукавки! — взорвался Петруччио. — Кто она такая, эта твоя Какукавка!
С перепугу студент втянул голову в плечи:
— Я говорю, «как у Кафки», — старательно разделяя слова, пояснил он. — Как у писателя Кафки…
Мы долго хохотали по этому поводу и с тех пор прозвали бедолагу Какукавкой.

— …Так что же он натворил? — спросил я Боба, опрокинув рюмку и занюхав рукавом.
— Неделю назад он попросился сюда, в сарай, к сессии готовиться, — сказал Боб, поглаживая Рыжего, который уже забрался на верстак. — Мол, тишина тут. Им там горы книг читать надо… Я и пустил, второй ключ для него смастерил. Я же не знал, что он во всем разберется… Вообще не думал, что полезет, он же гуманитарий…
— В чем разберется? Куда полезет?! — снова начал я злиться.
— В приставку мою, куда же еще? Сегодня подхожу к сараю, вижу, он изнутри закрыт. Значит, там, змееныш. Отпер ключом, зашел… Приставка включена, а Какукавки нет. — Голос Боба стал замогильным. — Тут я сразу все и понял.
Та‑ак… Лично я в отличие от Боба так и не понял, в чем трагизм ситуации, но, что дело худо, осознал. Парень Какукавка неплохой, «вот только ссытся и глухой». Два года назад, например, он, чтобы похвастаться перед своими одногруппниками, скачал себе черновую версию готовящегося к выпуску третьего альбома «RSSS». Представьте наше разочарование, когда наши недоделанные песни зазвучали по всем каналам радио, а мы ни гроша от этого не получили…
От неминуемой гибели его спасло лишь то, что именно этот «сырой» альбом и принес нам настоящую славу. Два предыдущих — лишь локальную известность. Кто знает, доведи мы альбом до ума, стал бы он столь популярным? И мы его простили. И уговорили Боба остаться с нами, а то ведь он чувствовал себя настолько виноватым, что собирался покинуть группу.
— Объясни, что ты по этому поводу думаешь, и хватит уже темнить, — попросил я Боба.
— Я что, темнил? — обиделся тот. — Чего тут непонятного?
— Мне ничего не понятно. Где Какукавка?
— В прошлом.
— То есть?
Боб встал, прошел в угол сарая и заглянул в монитор своей машины, по сети соединенной с нашим студийным нейрокомпьютером.
— Раз, два, три… — стал он тыкать по экрану пальцем. — Тут установлено последовательно шесть дат и мест. Прыгает из эпохи в эпоху, из страны в страну. В каждой — по часу. Если, конечно, все нормально подучилось.
— А зачем?
— Я откуда знаю? В том‑то и дело. Я и боюсь, как бы он там дров не наломал. Сам‑то я ее даже испробовать побоялся: мало ли что может случиться… Кстати, последняя дата — 1875 год, Россия, Тульская область, Щекинский район, деревня Ясная Поляна… Что‑то знакомое… Тебе это название что‑то говорит?
— Толстой, — без напряга вспомнил я.
И тут наш разговор прервался. Рыжий выгнул спину и зашипел. Хорошо, что Боб уже отошел от компьютера, потому что Какукавка материализовался прямо в том месте, где тот только что стоял.

3

— Попался, змееныш! — вскричал Боб, дернувшись к нему.
— Дядя! Дядя! Дядя! — завопил тот и юркнул мимо Боба в сторону выхода. — Я вам все сейчас объясню!
Но тут уже я, вскочив со стула, закрыл собой дверь. И Какукавка в растерянности замер между нами.
— Что ты мне объяснишь?! — громыхнул Боб, медленно и грозно шагая в его сторону. — Где ты был?! Что ты там делал?!
— Я… Я знакомился с писателями, — пробормотал Какукавка, пятясь от Боба и спиной приближаясь ко мне. — Чтобы лучше подготовиться к экзаменам…
— Ты видел Толстого? — продолжал наступать Боб.
— Еще бы, конечно! Только что. Вот так, как вас. Классный старикан. Мы с ним отлично, пообщались…
— Что у тебя в пакете?!
— Ничего особенного…
— Дай сюда, — потребовал я, так как Какукавка как раз приблизился ко мне на расстояние вытянутой руки.
Он затравленно обернулся и послушно отдал мне пакет.
— Возьми у него и ключ, — скомандовал Боб.
— Вот он, — вздохнув, вручил мне Какукавка перемотанный изолентой пульт от видеомагнитофона.
— Сядь! — приказал ему Боб.
Я вытряхнул содержимое пакета на верстак. Несколько книг и тетрадка. Учебник истории литературы, том Шекспира, том Чехова, том какого‑то Данте…
— Это еще кто? — спросил я Какукавку.
— Был такой. Итальянец, — неохотно отозвался тот.
— Что‑то не слышал. — Я полистал книгу со странным названием «Божественная комедия». — Ничего себе, комедия… — На старинных гравюрах, иллюстрирующих книгу, изображались самые разнообразные пытки и казни. — Глобальная книжица. Странно, что я о ней не слышал…
Листавший Какукавкину тетрадку Боб поднял голову и, глядя на меня сумасшедшими глазами, спросил:
— А ты когда‑нибудь слышал про пьесу Чехова «Чайка»?
— Нет, — помотал я головой. — Не было у него такой пьесы, я Чехова всего читал. Да и пошловато как‑то — «Чайка», как наколка у матроса на груди…
— "Дядя Ваня"?
— Не‑а.
— А роман Толстого «Анна Каренина» тебе знаком? — спросил Боб, и голос его становился все страшнее.
Я только снова помотал головой. Боб перелистнул еще страничку:
— Томас Манн… «Иосиф и его братья», «Будденброки», «Доктор Фаустус»… Вычеркнуто все…
— Не знаю такого писателя, — откликнулся я.
— Та‑ак, — протянул Боб, а затем рявкнул на Какукавку так, что у меня зазвенело в ушах: — Говори! — и сунул ему под нос здоровенный волосатый кулак.
— Дядя, ну пожалуйста! — подпрыгнул тот. — Я только чуть‑чуть не успевал. Только шесть авторов не полностью прочел… Я после сессии, через неделю, все верну на место…

* * *

«Все вернул на место» Какукавка не после сессии, а сразу. Как он это сделал, каков механизм, я не знаю. Потому что Боб отправил меня домой, точнее, выставил вон, а сам остался с Какукавкой тет‑а‑тет. Разбираться. По‑семейному.
Еще по дороге домой, греясь в такси, я вдруг вспомнил фразу: «Оставь надежду всяк сюда входящий». И вспомнил, что так было написано на вратах дантовского ада. Сейчас это можно было бы написать на дверях бобовского сарая… Отчетливо вспомнил я и «Чайку», и «Дядю Ваню». Вспомнил, что «Анна Каренина бросилась под поезд, который долго влачил ее существование»… Вспомнил и Томаса Манна. Бр‑р… Лучше бы его Какукавка не возвращал.
…И мы не говорили с Бобом об этом случае целую неделю. Но вот сегодня он снова позвонил мне. Рожа на стереоэкране — мрачнее тучи.
— Змееныш‑то мой сессию завалил, — сообщил он, и не ясно было — то ли с сожалением, то ли, наоборот, с удовлетворением.
— Очень жаль, — откликнулся я, хотя на самом деле подумал злорадно: «И поделом тебе, Какукавка».
— Ни хера не жаль, — возразил Боб моим словам, соглашаясь в то же время с мыслями, словно их слышал. — Зашел ко мне, сказал, что завалил, помялся, помялся чего‑то и ушел. И тетрадку свою, как будто бы случайно, оставил. Или правда — случайно… Знать бы это!
— И что? — спросил я, предчувствуя неладное.
— Я ее полистал, тетрадку эту. А в конце, на последней странице, список какой‑то. В столбик. То ли я его не заметил в прошлый раз, то ли его тогда не было…
— Не томи, читай, — взмолился я, ощущая на спине легкий холодок.
— Ну, слушай, — Боб вздохнул. — Читаю. Гомер, «Месть циклопа». Шекспир, «Гамлет жив», «Гамлет возвращается»…
— Бред какой‑то! — воскликнул я.
— Ты никогда не слышал об этих произведениях? — оторвался от тетрадки Боб и тяжело на меня посмотрел. — Я тоже. Кстати, все они зачеркнуты…
— Да это он просто мстит! Воду мутит, чтобы мы помучились!
— Возможно, — кивнул Боб. — Ладно. Слушай дальше. Шекспир, «Дездемона: ответный удар».
— Да он издевается над нами! Не могли они такое писать!
— Ты уверен?.. Дальше. Чехов, «Сливовый сад»…
— Что ты хочешь сказать? — снова перебил я. — Что надо его опять отправить в прошлое, чтобы он заставил их писать весь этот бред собачий?!
— Я это как раз у тебя хотел спросить.
— Но почему у меня?!
— Ну‑у… Ты хоть и ритм‑басист, а самый из нас начитанный.
— Это не повод. Уволь. Я не хочу брать на себя такую ответственность.
— Струсил, — покачал головой Боб с обидным пониманием, почти жалостью в голосе, и продолжил чтение: — Чехов, «Тетя Маня»…
— Ты машину времени разобрал свою? — спросил я с надеждой.
— Подшаманить можно, — заверил Боб.
— Слушай, а с какой стати эти названия у него отдельно записаны?! — внезапно сообразил я и ухватился за эту мысль, как за соломинку.
— Этот столбик сверху озаглавлен «Факультатив», — отобрал у меня соломинку Боб. — Дальше слушай. Чехов, «Четыре брата».
— Он говорил, «шесть авторов»! — пришла мне в голову очередная спасительная мысль.
— Шесть и выходит, — остудил меня Боб. — Вот последний. Лев Толстой: «Понедельник» и «Вторник». Все. — Боб захлопнул тетрадь. — Что делать будем?
Боб испытующе смотрел на меня.
— Знаешь, что… — сказал я. — И хрен с ними. Даже если были.

Ре
ДЕТИ, ЖЕНЩИНЫ И ЗВЕРИ

Мы удивляемся сами,
как нам не лень:
Мы занимаемся любовью с нею
каждый божий день,
Но бывают актуальны
«Олвиз‑ультра‑плюс»,
И вот тогда я играю блюз…
Ежемесячный блюз.
Из песни «Ежемесячный блюз»

«Группиз — это как вредное лекарство, — много раз говаривал мне наш мелодист Пиоттух‑Пилецкий. — Необходимое зло. С одной стороны, дома из‑за них вечно побаливает совесть, с другой — на гастролях без них не обойтись». Он играл во многих группах, исколесил с ними весь мир, да и жизненный опыт у него значительно больше моего. И все‑таки лично я искренне надеялся, что у меня‑то подобной проблемы не возникнет. Ведь, кроме Кристины, мне никто не нужен…
Надеялся.
Но покажите мне мужчину, который, проведя несколько недель вдали от жены, откажется переспать с симпатичной девушкой, которая сама ему это предлагает. Да еще и не просит ничего взамен? Так сказать, «чисто из уважения». Покажите, я хочу посмотреть на этого уникума и пощупать его спину: не пробиваются ли там крылышки? И лоб: не перегрелся ли?
Мы, «Russian Soft Star`s Soul», возвращались из своего первого мирового турне, и, хотя все и прошло более чем великолепно, под ложечкой, где у меня, по‑видимому, располагается совесть, слегка посасывало. Смогу ли я вести себя с Кристиной как ни в чем не бывало? А если и смогу, будет ли все так, как было раньше? Или уж лучше рассказать ей все как есть, и будь что будет? Объяснить, что коротко, под мальчика, стриженная девушка по имени Скюле, которая прибилась к нам в Осло и исчезла в Стокгольме, не значит для меня ровно ничего, что она лишь помогла мне сохранять форму…
В конце концов, не может же причиной ревности стать мастурбация. А спать с группиз — это практически то же самое…
Поймав себя на вранье, я мучительно перевернулся на полке купе с боку на бок. Кого я хочу обмануть? Себя? Не‑ет, это совсем не то же самое. У меня ведь, например, до сих пор ёкает сердце, когда я вспоминаю веснушки на плечах у Скюле… И это ощущение, когда проводишь ладонью по ее коротеньким волосам… Опять же, разве я не звал Кристину с собой? Звал, даже уговаривал, но она заладила: «Показ, показ, ответственный показ…» Бели бы она любила меня, она наплевала бы на все эти показы.
Мы женаты уже полгода, но еще так ни разу и не выбирались вместе за пределы нашего чертова мегаполиса. А был такой шанс! Лондон, Париж, Нью‑Йорк, Торонто, Токио… И все за счет фирмы. Если бы Кристина любила меня… Или я сваливаю с больной головы на здоровую? Придумываю себе оправдание? Ведь я прекрасно знаю, что она любит меня. Но у нее — своя жизнь, свои дела, своя карьера, свое честолюбие… А у группиз нет ничего своего, они растворяются в своих кумирах.
«Вот и женился бы на одной из них!» — зазвучал у меня в голове расстроенный, просто убитый, голос Кристины. Как будто бы я уже раскололся и теперь мы с ней скандалим. Я потряс головой. Господи, как все было хорошо до этой поездки… Впрочем, если отбросить эту историю, поездка была великолепна, вот хотя бы… Перед моим внутренним взором вновь упрямо встали нидерландские веснушки, и меня тут же пронзило такое острое чувство вины, что лучше бы уж я слушал, как бранится моя внутренняя Кристина…
От дурных мыслей меня отвлек все тот же Пиоттух‑Пилецкий, который, как и я, смотрел в окно, но в отличие от меня что‑то в нем видел:
— Все‑таки хорошо, что мы родились в середине XXI века, — сказал он.
— Почему? — свесившись с полки, поинтересовался я, хотя в принципе с ним и согласен. Но он на десять лет старше меня, и мне хотелось услышать его версию. Поглощенный невеселыми размышлениями, я и не заметил, что мы не движемся, а стоим на какой‑то станции.
— Потому что конец XX — начало XXI были периодом научно‑технической стагнации, — пояснил свою мысль мой собеседник. — Я, например, еще застал время, когда поезда ездили по рельсам на колесах.
«Даже не верится, — подумал я, хотя и знал это из учебников. — Сколько было движущихся, трущихся друг о друга деталей, сколько бессмысленных потерь энергии…»
— На самом деле именно для того железные дороги и прокладывали, — продолжал мелодист. — Это потом, уже на моей памяти, обнаружилось, что рельсы — идеальный стержень для гравитационного модуля, и поезда взлетели.
Кто не знает, «мелодистом» в современных группах называют исполнителя мелодических партий. Обычно он играет на полисинтезаторе, но иногда и на древних классических инструментах. Это считается хорошим тоном. Пиоттух‑Пилецкий, например, владеет еще соло‑гитарой, терменвоксом и виолончелью. Так что прозвище Пила он получил отнюдь не только благодаря звучанию фамилии.
Однако, будучи суперпрофи, он в отличие от меня уже пережил свой период беззаветной влюбленности в музыку и музицирование, и больше всего его теперь интересуют судьбы мира и технический прогресс. С нашим мастером «золотые руки» Бобом он может говорить на эти темы часами.
— А ты в курсе, что научно‑техническая стагнация имела искусственную природу? — продолжал Пила, теребя в руках цепочку на шее, на которой почему‑то вместо крестика болтался какой‑то ключик. — Сейчас говорят «ННТР», «ННТР» — «Новая научно‑техническая революция»… А на самом деле это все та же НТР, которая случилась в середине XX века. Но тогда ее слегка придушили. Почти на сто лет.
— Кто придушил? — спросил я. Сугубо из вежливости. На самом деле тема разговора не вызывала у меня особенного интереса. Хотя и отвлекала, спасибо ей,
— Многие, — отозвался Пила. — Разработку дешевых нейрокомпьютеров сдерживала IBM, экомобили не шли в производство под давлением нефтяных гигантов, и даже информация об их изобретении была засекречена. Работы с антигравитацией контролировались и саботировались NASA, а генная инженерия и клонирование по наущению медиков и юристов запрещались правительствами всех стран «по этическим причинам»…
Что‑то снова не верится. Какая разница государству, как его граждане размножаются? Лишь бы размножались. Ну, хочет кто‑то воспитывать ребенка, как две капли воды похожего на его любимую кинозвезду или спортсмена, почему бы и не разрешить, если технически это возможно?..
Хотя кое‑какие этические, точнее даже юридические, недоразумения в этой сфере сохранились до сих пор. Я вспомнил дешевый разноцветный рекламный проспектик «Дети на любой вкус», найденный в номере голландской гостиницы. Не такой, конечно, обширный, как в лицензированных центрах клонирования, а включавший в себя лишь пару‑тройку десятков самых ходовых моделей. Чемпион мира по баскетболу Леон Джавар‑Заде, сериальная актриса Джессика Аллен, наша поп‑дива Слава‑Ярослава, модный кутюрье Стив Ньюмен и тому подобная шантрапа.
Остается только удивляться, что кто‑то покупается на эту дешевку. А потом, лет этак через пять‑шесть, в каждый первый класс каждой российской школы явится лишь две‑три уникальные особи, зато с ними — пяток маленьких Львов‑Леонов, пяток Джессик, десяток Слав и пара‑тройка Стивенов‑Стёп… Почти уверенно можно сказать, что люди, у которых хватает ума заказать себе этих дешевых нелегальных клонов, не пожелают и дать им хотя бы другие имена.
Брр… Позже, лежа на животах и болтая ногами, мы рассматривали этот проспект со Скюле, и она сказала мне на ломаном, до предела упрощенном английском, на котором мы с ней и общались (и нам хватало): "I don`t like this children. I want to have your child…" Приятно это слышать мне было чертовски, хотя тогда я и подумал, что это она врет специально для моего удовольствия. Вряд ли «RSSS» — единственная команда, по которой она фанатеет и с которой, соответственно, спит.
Однако уже в Стокгольме она сказала мне на обеде в ресторане: "Doctor said, I`ll bring you child. It`s boy". Да, сейчас пол ребенка можно определить чуть ли не в момент зачатия. Я замер с ложкой возле открытого рта, а она засмеялась, встала из‑за стола и пошла к выходу. И больше я ее не видел. Возможно, эти слова были ее прощанием. Или она все наврала? Просто так. Для эффектности.
… Вагон вздрогнул, перрон поплыл вниз и назад. Поднявшись на свою стандартную трехметровую высоту, поезд почти бесшумно набирал скорость… Я и не заметил, как Пила, по‑видимому, обнаруживший мое полное безразличие к беседе, завалился, как и я, на полку и уже удовлетворенно похрапывает. Стану ли я когда‑нибудь так же, как он, безразлично относиться к собственным изменам? Или я все‑таки возьмусь за ум и больше это не повторится?
Ладно. Время и впрямь позднее, завтра буду дома, встречусь с Кристиной, там и видно будет.
Я перевернулся обратно носом к стенке и закрыл глаза. Только бы заснуть. Только бы не мешала эта… Да что я, право слово, веснушек не видел, что ли?! Да и не в них вовсе дело.

* * *

Я и ожидать не мог, что совесть моя очистится прямо в момент встречи с Кристиной. Потому что первым, что она выпалила мне на перроне, было:
— Милый, я поняла: чтобы мне не скучать, когда ты уезжаешь на гастроли, мы должны срочно завести ребенка. — Не дав мне опомниться, она продолжила: — Я уже присмотрела подходящую модель. Это будет Стив Ньюмен.
Вот так‑так… На миг меня охватила горечь, но тут же и отпустила, сменившись резонной мыслью: «Вот и ладно. Это все искупает. Да, обидно, что она не хочет, чтобы биологическим отцом ее ребенка был я. Но она отказывается и от собственного биологического материнства. В то же время, возможно, и впрямь где‑то в Скандинавии скоро родится мой конопатый незаконнорожденный сын. Так почему бы мне не взять на воспитание вполне законного Степу Новочеловекова?»
— Не надо упрямиться, — проследив за чередой мимических изменений на моем лице, сказала Кристина, — но я и не тороплю. Это довольно дорого, к тому же ты должен привыкнуть к этой идее.
— То есть за ребенком мы пойдем не сегодня? — заставив себя улыбнуться, спросил я и поднял руку, ловя такси.
— Не сегодня, — без тени иронии кивнула Кристина. — Завтра. А сегодня мы идем на показ зверей. Прямо сейчас.
— В зоопарк? — удивился я. Экомобиль притормозил перед нами, и его дверца приглашающе распахнулась.
— Да нет же, — передернула она плечиками, — я ведь сказала тебе: на показ.
… Мы прибыли в один из самых модных сегодня богемных клубов столицы «Слепой невидимка». Меня всегда умиляло это название. На первый взгляд такое сочетание кажется парадоксальным, на самом же деле, если вдуматься, ничего странного в нем нет. Ведь зрение основано на отражении света о сетчатку глаза. А если сетчатка невидима, то есть прозрачна, то и отражать она не может. Видеть такой глаз не будет. А значит, невидимка обречен на слепоту…
По залу, раскланиваясь друг перед другом и дегустируя коктейли, расхаживали светские львы под руку с супермоделями. Я не знал из этой компании никого, однако пару раз взгляд натыкался на вроде бы знакомые лица. Но я не мог вспомнить, что это за люди и откуда я с ними знаком. Потому лишь беспомощно улыбался и еле заметно кивал. Но оба раза, скользнув по мне безразличным взглядом, «знакомцы» отводили его от меня и, увидев рядом со мной Кристину, здоровались с ней. Затем она шептала мне на ухо, что это — известный телеведущий такой‑то и видел я его по телевизору.
Кристина, надо отметить, знала тут почти всех, и почти все, соответственно, знали ее. Это был ее мир — мир моды, мир, где правят чародеи‑кутюрье, живых женщин превращающие в зомби‑модели. Впрочем, это я злобствую для красного словца. А мне это вовсе не к лицу, ведь из всех присутствующих здесь моделей Кристина была, пожалуй, самой обворожительной.
В результате этой прогулки перед началом главного действа я был представлен минимум двум десяткам человек и не запомнил ни одного из них. Но вот прозвучала мелодичная трель, приглашающая гостей пройти в зрительный зал.
Когда публика расселась, зал плавно погрузился в кромешную тьму, заиграла томная симфоническая музыка, и вспыхнули прожектора, освещающие подиум. Там, щуря от яркого света желтые глаза и ощетинившись, стояла пантера. Я почувствовал, как у меня на голове зашевелились волосы. Между зверем и зрителями не было ни решетки, ни стекла, ни дымки силового поля.
— Черная пантера, первый номер нашей коллекции, — раздался жеманный голос комментатора. — Черной пантерой обычно называют темноокрашенного леопарда, встречающегося в Юго‑Восточной Азии. Обратите внимание на изумительный окрас шерсти этого восхитительного существа.
Грациозно потянувшись и мягко переступив с лапы на лапу, пантера повернулась боком, а затем медленно, словно в полусне, прошлась по подиуму взад и вперед.
— Казалось бы, абсолютно черная шерсть пантеры, — продолжал комментатор, — покрыта еще более темными пятнами, словно бы крупными веснушками, какие бывают на теле северных женщин.
Зря он это сказал.
— Пантера — кошка, которая гуляет сама по себе, пантера — деловая самка, пантера — хозяйка джунглей, никому не позволяющая безнаказанно вторгаться на ее территорию.
В этот момент из‑за кулис на противоположную сторону подиума выскочило некое, явно травоядное, животное и испуганно уставилось на хищника. Музыка стала напряженнее и резче. Пантера издала угрожающий рык и приготовилась к прыжку.
— Второй номер нашей коллекции — лань! — вскричал комментатор восторженно. — Парнокопытное животное из семейства оленей. На голове у самца лани имеются лопатообразные расширяющиеся рога длиной до полутора метров! Однако перед нами, а что значительно хуже — перед пантерой, самка, беззащитная самка, хотя и сумевшая наставить рога своему самцу. Еще бы, ведь она изящна и обворожительна, кто посмеет мне возразить? Темно‑коричневый окрас шерсти и светлый — подшерстка, сочетаясь, производят удивительное ощущение гармонии и покоя. А главное — глаза, эти пугливые глаза лани, не они ли так привлекают к их хозяйке самцов и хищников?
Пантера зарычала вновь, но лань, боязливо подрагивая тонкими ногами, неожиданно двинулась прямо к ней. Тогда пантера, прижавшись к полу, заскользила ей навстречу. И вот они поравнялись друг с другом… Но ничего не произошло. Они вновь разошлись, а затем, шагая в такт музыке, прошлись по кругу, друг против друга. После этого, опять сойдясь, они повернулись к публике задом и, синхронно покачивая бедрами, удалились за кулисы. Настоящее дефиле!
— Не правда ли, трудно решить, кто из них привлекательнее, хищница или тихоня?! — очнулся комментатор. — Проводим же их достойно!
Зал взорвался аплодисментами.
— Дикие лани, сохранившиеся в Южном Иране, — стараясь перекричать шум, продолжал комментатор, — находятся под угрозой исчезновения. Часть суммы, вырученной от сегодняшнего показа, будет направлена на восстановление их поголовья.
— Классно! — повернулся я к Кристине. — Кто их так выдрессировал?
— Дурак ты, — сказала она, — это же модели. Они показами зарабатывают. Демонстрируют себя. Как я. Они умные.
Но уточнить, что все это значит, я не успел, потому что на подиум выскочило сразу несколько каких‑то маленьких зверьков. Чтобы разглядеть их, зрители начали было приподниматься с мест, но тут над сценой вспыхнул огромный экран, на котором то, что происходит на ней, было видно в многократном увеличении.
— Бурундуки! — вскричал комментатор с такой интонацией, как будто бы именно бурундуки доставляли ему в жизни наивысшее наслаждение. — Род млекопитающих семейства беличьих. Длина тела до семнадцати сантиметров, длина хвоста — до двенадцати сантиметров.
Зверьки тем временем резвились на подиуме, устроив под музыку нечто среднее между чехардой и танцем.
— Обратите внимание, на спине у бурундуков имеется пять продольных черных или темно‑бурых полос. Ушки по сравнению с белкой небольшие, слабо опушенные. Хвост с густыми длинными волосами, но не округлой, а уплощенной формы. Шерстка короткая, жестковатая. Характерны вместительные защечные мешки.
В природе этот скромняга ведет наземный образ жизни, но в минуты опасности прекрасно взбирается на деревья. Питается орехами, создавая в своих подземных кладовых запасы до восьми килограммов, а также семенами, ягодами, нередко и насекомыми, зеленью трав и кустарников.
Даже в природных условиях эти полосатые красавцы крайне шаловливы, любопытны и доверчивы к людям. Однако люди, как это ни странно, в нашем показе участия не принимают. — В зале раздались смешки. — Давайте же представим, как повели бы себя бурундуки, случись им встретиться с очередной нашей моделью — большой китайской пандой, млекопитающим семейства енотовых, чаще называемым «бамбуковым медведем»!
На сцену, чуть переваливаясь с боку на бок, выбежал объявленный комментатором черно‑белый зверь, посередине подиума он поднялся на задние лапы, а затем уселся, потешно отмахиваясь от бурундуков, которые принялись перескакивать через него…
Я огляделся. Публика умилялась. Я уже понял, что передо мной вовсе не звери в привычном понимании этого слова, а существа, сконструированные с помощью генной инженерии. Мне стало неинтересно. Однако Кристина смотрела во все глаза, и я молча терпел. Кроме вышеперечисленных, перед нами выступили орангутанг, три страуса, два верблюда, зеленая черепаха, толпа лемуров, нильский` крокодил, барсук и лошадь Пржевальского. Ее ржанием показ и закончился.
— По‑моему, это ужасно, — заявил я, покинув «Слепого невидимку» и уже сидя в экомобиле.
— А по‑моему, прекрасно, — возразила Кристина.
— Но это же противоестественно!
— Ничуть не более противоестественно, чем, например, выводить новые породы кошек или собак.
— Но эти животные не смогут жить на свободе.
— Ни одно животное, родившееся в зоопарке, не сможет жить на свободе. А эти и не захотят.
— Их сделали разумными без их ведома. Может быть, им это не нравится?
— Они родились такими. Нас всех сделали без нашего ведома, и никто нас не спрашивал, нравится нам это или нет.
— Но они вынуждены работать.
— Ничего подобного! Никто их не вынуждает. Они работают по собственному желанию. А вот в цирках дрессировщики действительно заставляют животных работать. Бьют их, пугают, морят голодом, унижают их достоинство мелкими подачками! А в зоопарках красота животных эксплуатируется людьми. Кому платят зрители в зоопарках? Животным?
— Можно подумать, эта коллекция моделей принадлежит не человеку! Кто ими руководит?
— Пингвин! — рявкнула вконец обозленная Кристина.
— Кто? — не поверил я своим ушам.
— Пингвин! — повторила она.
— Какой еще пингвин?!
— Галапагосский!
«Хорошо, хоть не осел», — пробормотал я себе под нос, уже ничему не удивляясь, и всю остальную дорогу к дому мы провели в тяжелом молчании.

* * *

Но помирились мы довольно быстро. В конце концов, меня полтора месяца не было дома. Мы пили красное вино и ели какие‑то вкусности, приготовленные Кристиной к моему приезду. (После того, что с нами стряслось перед самой свадьбой, мы с ней оба не признаем Дистанционно Управляемые Разумные дома, так что готовит она сама, чему я рад несказанно.) Я рассказывал ей о своей замечательной поездке, кое о чем, конечно же, умалчивая, а потом мы любили друг друга. Так что нам было не до ссор.
… Утро выдалось не из самых приятных. Похоже, я все‑таки слегка вчера перебрал. Так что вместо настоящей я сделал виртуальную зарядку. Если не знаете, что это такое, объясняю. Это такая специальная программа, благодаря которой моя голографическая копия в натуральную величину подчиняется моим командам. Я валяюсь на диване и приказываю:
— Тридцать раз отжаться!
И я‑виртуальный отжимается.
— Сорок раз присесть!
И он (в смысле я) приседает.
На самом деле очень даже взбадривает. Не так, конечно, как если бы я занимался на самом деле, но лучше, чем вообще никак. Чисто психологически. Появляется нечто вроде чувства выполненного долга. А то, что было вялостью, теперь кажется усталостью… Да и Кристине хоть какой‑то партнер был, она‑то чувствовала себя прекрасно и зарядку делала по‑настоящему.
Позавтракав, мы, как и договорились вчера, собрались в самый роскошный коммерческий центр планирования семьи под названием «Амур+» заказывать себе «Степу Новочеловекова». И впрямь, чего голову ломать: раз оригинал зовется Стивом, пусть и пацан будет Степой.
— Кстати, — спросил я, одеваясь, — а что это стоит?
— Тысяч триста, — как ни в чем не бывало отозвалась Кристина.
— Баксов? — уточнил я, присаживаясь, чтобы не упасть, на диван. Я уже чувствовал, что именно баксов.
— Не рублей же, — пожала она плечами. — Это же все‑таки человек. Ребенок. Наше будущее.
— Но, милая моя, это несколько больше, чем я заработал за весь тур… Я музыкант, а не банкир…
— Откроем кредит. Ты — популярный музыкант. Это что, твои последние гастроли? Ну, ты будешь собираться или нет?
Тут только я понял тех лохов, что покупаются на дешевые проспекты подпольных клон‑фирм, разбрасываемые в номерах гостиниц. Цены, помнится, там были ниже на порядок.
— Ты знаешь, а ведь можно точно такого же ребенка купить в другом месте… — начал было я.
— Паленого?! — возмутилась Кристина. — Да ты в своем уме? От паленого клона можно ожидать всего, что угодно! Ты хочешь, чтобы я родила монстра? Или калеку? Мы ведь не можем отследить, как проводилось клонирование, не повредили ли они чего, не занесли ли какую‑нибудь заразу. Да даже если все сделано нормально, качество все равно не гарантировано. Мало ли что Стив Ньюмен — гений, а вдруг у него были какие‑то генетические заболевания, которые не проснулись в течение его жизни по чистой случайности? Настоящая фирма все проверяет и злокачественные гены исправляет, а твои кустари ничего не проверяют.
Так‑то оно так… Но триста тысяч… А я‑то рассчитывал, что мы приобретем… Да мало ли на что я рассчитывал, какая теперь разница?! Я поплелся за Кристиной к выходу, и тут она вновь меня огорошила.
— Знаешь, — сказала она, — вообще‑то я согласна. Это для нас дороговато. Да и все‑таки, по‑моему, будет неправильно, если мы будем воспитывать Стива Ньюмена, который никакого биологического отношения к нам не имеет. Может быть, пусть лучше меня оплодотворят его сперматозоидом? Тогда это будет уже наполовину он, а наполовину я. И, насколько я знаю, это раза в три дешевле.
О боги! Какие еще унижения предстоит мне перенести как плату за неверность?! Не будь этой веснушчатой скандинавской дуры, я бы сейчас закатил такой скандал, что Кристина и думать бы забыла обо всех этих новомодных способах зачатия. Теперь же я вновь проглотил обиду, потому что понял, что у меня язык не повернется обвинить ее в некоей завуалированной форме адюльтера… Так что я промолчал, и мы наконец выбрались из дому.
… Холеный клерк из «Амура+» взял с нас подписку о неразглашении врачебной тайны, зачитал нам наши права, обязанности, пригрозил уголовной ответственностью и лишь после всего этого сказал:
— К сожалению, в данный момент образцов семени от Стива Ньюмена у нас нет. Спрос очень высок, и вам придется записаться на очередь.
— И сколько ждать? — спросил я, делая хотя бы вид, что вся эта затея мне правится и именно я ее инициатор.
— Думаю, месяц‑полтора. Но лично я советовал бы вам подумать. Может быть, стоит заказать кого‑то другого? Выбор огромен.
— Например? — продолжал хорохориться я.
— Повторяю. Выбор огромен. Назовите мне имя известного в мире человека, перед которым вы преклоняетесь, и девяносто девять процентов из ста, что его семя у нас есть.
— Никто, кроме Стива Ньюмена, нам не нужен, — холодно заявила Кристина.
— Поверьте мне, я уже не первый год работаю здесь и видел много раз, как женщины приходили сюда с намерением зачать от одного семени, а уходили абсолютно счастливые, оплодотворенные совсем другим.
— Нам нужен только Стив Ньюмен, — упрямо повторила Кристина.
— А вы что скажете? — повернулся клерк ко мне. — Кто вы по профессии?
— Музыкант, — ответил я, пожимая плечами. —При чем здесь это?
— Классика, эстрада или авангард?
— Скорее, эстрада.
— Может быть, вас заинтересует ребенок от Пола Маккартни?
— Бред. Его давным‑давно нет в живых. Какая‑то подделка.
— Подделка?! — оскорбился клерк. — Вы что, никогда не слышали о том, что сперма стала храниться в банках с середины двадцатого века?!
Я представил себе множество больших, по‑видимому, трехлитровых, стеклянных банок, и мне стало дурно. Но я тут же сообразил, что речь идет о других банках — о хранилищах, и отозвался:
— Слышал. Но я думал, сперму сдавали тогда лишь анонимные доноры, и ею оплодотворяли женщин, мужья которых были бесплодны…
— Отнюдь. Хотя анонимные доноры есть и сейчас, но и покупка семени у выдающихся людей практиковалась уже в прошлом веке. Однако тогда она хранилась без движения. На всякий случай, до поры. Несовершенство законодательства не позволяло пустить ее в дело. Сейчас этот недостаток преодолен. Ведь практика зачатия от талантливых в какой‑либо области людей оздоравливает нацию, да и человечество в целом.
Естественный отбор в нашем обществе уже давно не происходит, и выживают все — и больные, и хилые, и глупые; и все норовят размножаться, — говоря это, клерк так пронзительно смотрел на меня, что я отвел глаза. — Но если семя самых умных, самых сильных, самых смелых мужчин будет оплодотворять значительно большее количество женщин, чем семя рядовых особей, ситуация уравновесится.
— Я все это знаю… — почему‑то чувствуя себя виноватым, начал я.
— Но вы не знали, что в наличии у нас имеется семя великих людей прошлого столетия, — не дал он мне закончить. — Ничего страшного. Вполне простительное невежество.
— А как все это сохранилось, — стараясь не замечать его оскорбительного тона, спросил я, — и почему не кончилось? Что, желающих мало?
— Отнюдь, — покачал головой клерк. — Желающих много. Но ведь для зачатия по современной технологии нужен один‑единственный сперматозоид. А вы знаете, сколько их в одной капле? Что касается сохранности, то это дело техники. Определенная температура, определенная среда…
— Кто у вас еще есть? — вдруг полюбопытствовала Кристина так, словно разговаривала на рынке с торговкой редиски. — Поинтереснее?
— Поинтереснее?
— Да, я подумала, что вообще‑то XX век — это экзотично.
— Вот как? Что ж, у нас есть все нобелевские лауреаты, начиная с семидесятых годов прошлого столетия, а также актеры, спортсмены, политики…
— А вы нам что порекомендуете? — прервала его Кристина.
Да что она, в самом деле, с ума сошла, что ли?!
— Я, вам?.. — Клерк как‑то по‑особенному посмотрел на нее, и мне сразу захотелось набить ему морду.
— Вас интересуют заграничные образцы или отечественные? Согласно программе оздоровления нации, тридцать процентов от цены отечественных образцов оплачивает государство.
— Дело не в цене, — заявила Кристина, и я заметил, что она слегка порозовела.
— В таком случае, мне кажется, — вновь оглядывая ее с ног до головы, сказал клерк, — вам подойдет Шварценеггер.
Это еще что за зверь?
— Покажите, — попросила Кристина, и в голосе ее так явственно прозвучали кокетливые нотки, как будто клерк предлагал ей собственную сперму. И не и пробирке, а так сказать, в естественном сосуде. Да даже если и в пробирке… Интересно, не случаются ли тут такие инциденты? Отличный заголовок в желтой газетке: «Маньяк подменил сперму Наполеона собственной»… Нет, при Наполеоне всей этой ерунды точно еще не было…
Тем временем клерк подал Кристине раскрытый каталог.
— Шварценеггер, — повторил он. Я заглянул ей через плечо. Лучше бы я не заглядывал. Ужас.
— И кто он был? — спросила Кристина.
— Звезда Голливуда. Вот, тут написано. Славу ему принесла главная роль в фильме «Терминатор».
«Странные же вкусы были у наших предков», — подумал я. И тут же, не веря своим ушам, услышал Кристину:
— Миленький,
— Может, все‑таки лучше Маккартни? — поспешно спросил я. Мне вдруг стала нравиться эта идея. А то еще выберет этого… Терминатора.
— Хватит в семье одного музыканта, — отрезала Кристина.
— Тогда, может быть, все‑таки подождем Стива Ньюмена?
Как ни странно, мои слова оказали на Кристину некоторое положительное воздействие.
— Мы не хотели бы принимать скоропалительных решений, — сказала она клерку. — Хотелось бы просмотреть ваш каталог на досуге, хорошенько подумать…
— Это лишь один из нескольких сотен томов, — мягко улыбаясь, сказал клерк так, как говорят с маленькими детьми.
— Но‑о, — начала было Кристина нахмурившись, однако клерк опередил ее:
— Всю информацию вы можете получить на нашем сайте.
— Я заходила туда. Никаких каталогов там нет. Ни моделей, ни цен…
— Теперь есть, — хитро усмехнулся клерк. — Вы же дали подписку. Вы стали нашими официальными клиентами. Не забывайте об этом.

* * *

Выходя из центра планирования семьи, я испытывал некоторое облегчение. Понятно, что эпопея не закончена… И все‑таки Кристина выразилась очень точно: не стоит принимать скоропалительных решений.
В арке но пути к Измайловскому шоссе нас окликнул симпатичный парнишка лет семнадцати на вид. Мы остановились.
— Пожалуйста, извините, — сказал он, подойдя к нам, — вы ведь из «Амура»?
Я кивнул.
— Вы хотели получить клона или обращались в банк?
— Мы дали подписку о неразглашении, — чопорно сказала Кристина, поворачиваясь к нему спиной.
— Я не сделаю вам ничего дурного! — воскликнул парень и ухватил меня за рукав. — Я больше не спрошу у вас ничего! Честное слово! Просто, если вы обращались в банк, то у нас есть то, чего нет у них. Временно или совсем. Всего несколько имен, но зато каких! Товар, так сказать, штучный.
— Например? — сменила Кристина гнев на милость. Ее любопытство когда‑нибудь ее погубит.
Парнишка, не заглядывая ни в какие шпаргалки, перечислил два десятка имен действительно самых модных сегодня мужчин. В том числе и Стива Ньюмена.
— Есть также и сверхновое поступление из Стокгольма, — добавил он под конец. — Ритм‑басист из «RSSS».
— Кто‑кто? — не поверила ушам Кристина, а я почувствовал, что краснею до корней волос. Проклятая скандинавская сучка!
— "RSSS" — супермодная группа! — пояснил юный коммивояжер.
— А почему из Стокгольма? — продолжала допрашивать его Кристина. — Он же наш, русский. — И, глянув на меня тяжелым взглядом, добавила: — Добрый молодец.
— Сейчас они находятся в мировом турне, — пояснил добрый мальчик, — и предлагаемые образцы нашему агенту удалось получить именно в Стокгольме.
— Понятно, — сказала Кристина, и я услышал, что ей действительно все понятно. — И сколько же вы хотите за это сокровище?
— Всего шестьдесят тысяч! — радостно сообщил юноша. — Причем сразу вы вносите только залог — треть суммы, а остальное платите после родов, проведя генетическое тестирование и убедившись, что вам не подсунули фуфло. Тестирование за наш счет.
— Недорого, — кивнула головой Кристина и вновь бросила на меня долгий, тяжелый взгляд.
— Видите ли, большую часть цены в легальном банке составляют налоги. А мы налогов не платим. Но ведь мы и рискуем…
— Конечно, конечно, — кивнула Кристина. — А сколько, если не секрет, стоят у вас образцы от Стива Ньюмена?
— Тридцать тысяч, — отозвался тот.
— Как? — тут уже она по‑настоящему удивилась. — В два раза дешевле?!
— Стокгольмские образцы самые дорогие. Честно говоря, я даже не уверен, был ли с донором подписан договор… А Ньюмен, видите ли, настолько ходовой товар… Он есть везде. Если вы не в курсе, именно донорство спермы уже много лет является основной статьей его дохода, а модой он занимается только так, для саморекламы…
— Понятно, — оборвала Кристина. — Ладно. Мы подумаем. Где вас найти?
— Видите ли, я не могу оставить вам свои координаты. Вот если это сделаете вы, я позвоню вам тогда, когда вы скажете.
— Оставь ему свои координаты, — скомандовала Кристина.
— Пойдем, — потянул я ее за локоть, — перестань…
— Диктуй координаты! — буквально прорычала она.
Вздохнув, я продиктовал… Юноша удивленно поднял взгляд от записной книжки, пригляделся… И тут же, пробормотав что‑то нечленораздельное, почти бегом выскочил из‑под арки.

* * *

Она ни о чем меня не спрашивала. Она вообще не разговаривала со мной четверо суток. И вид у нее все время был такой, как будто бы она что‑то непрерывно и напряженно обдумывает. Я, стараясь пореже попадаться ей на глаза, дни напролет пропадал в студии. Тем более что мы принялись срочно нарабатывать новый материал. Слишком много групп сгорало после первых «звездных» гастролей: сперва катались, потом отсыхали, новых хитов нет, интерес публики падает, и если кто‑то успеет в ее головах занять твою нишу, то процесс этот может оказаться необратимым.
Рассказал историю нашего с Кристиной похода в «Амур» Пиоттуху‑Пилецкому.
— Мда‑а, — крякнул Пила. — Не люблю я такую романтику.
Это его любимая поговорочка.
— Думаешь, я люблю, — откликнулся я. — Встрял так встрял…
— Встрял ты, прямо скажем, не на шутку, — согласился он. — И ведь, главное, с первого раза, да?
— Да, — кивнул я со вздохом. — А ты говоришь, «хорошо, что мы родились в середине XXI века»… Проклятое время. Стоит на минутку расслабиться, а тебя уже и расклонировали по всему миру… Что делать‑то?
— На будущее — пользоваться резинкой…
— На будущее мне не надо, я с этим раз и навсегда завязал. Ты мне скажи, что мне сейчас делать. Вот ты — сто лет женат. Что бы ты сказал жене в такой ситуации?
—  — Даже и не знаю, что тебе посоветовать, — почесал Пила в затылке. — Не кричит, говоришь?
— Молчит.
— Это плохо. Моя бы поорала, да и успокоилась бы.
Утром на пятые сутки Кристина внезапно обрела дар речи.
— У меня есть предложение, — сказала она. — Давай‑ка я рожу ребенка от тебя. Я весь внутренне подобрался.
— Я, конечно, рад такому повороту, — сказал я осторожно, чувствуя в ее словах какой‑то глобальный подвох. — Но, с чего это ты вдруг так решила?
— Из чисто экономических соображений, — отозвалась она. — Ведь получается, я даром получу то, за что другие идиотки будут платить шестьдесят тысяч долларов.
— Так‑то оно так, — продолжал я с опаской, — но лично для меня такое решение было очевидно и раньше. А вот ты, помнится, почему‑то хотела…
— Ты что, пытаешься отговорить меня?
— Нет‑нет‑нет. Но мне хотелось бы понять…
— Я — модель, — сказала она с нажимом. — И вся моя жизнь — жизнь модели. Я не могу себе позволить ребенка от какого‑то лоха… — Это слово она произнесла с явным удовольствием. — Но внезапно выяснилось, что твоя сперма имеет довольно высокий рейтинг. Возможно, я выбрала бы ее, даже если бы и не была с тобой знакома.
— Хорошо, что ты со мной знакома, — кивнул я так же серьезно. — Я не возьму с тебя ни копейки.
Она свирепо глянула па меня, но тут же, не удержавшись, засмеялась. Я с облегчением вздохнул. Но оказалось, радоваться было рано. Потому что Кристина тут же остудила меня:
— Но в благодарность за это решение ты должен кое с чем смириться.
— А именно? — спросил я, слегка пугаясь.
— Во‑первых, ты должен стать официальным донором спермы.
— М‑м… Ладно. — Смысла в этих ее словах было, во всяком случае, не меньше, чем во всем остальном. Раз она хочет иметь престижного ребенка, мне действительно придется переквалифицироваться из ебарей‑кустарей в профессиональные быки‑производители.
— А во‑вторых?
— Я записалась в школу моделей. Дорогую.
— Ты ведь уже заканчивала и курсы, и школу…
— Но я записалась в школу моделей для животных.
— Почему?! — Я буквально впал в коматозное состояние.
— Мне понравилось, как они работают. Мне кажется, их там учат лучше, чем людей. И я хочу участвовать в их показах; Демонстрировать человека. Это я сама придумала.
Я стиснул зубы. Глупее я еще в жизни ничего не слышал. Но возражать я не буду, не буду… Надо только выждать время, рано или поздно «стокгольмский инцидент» потеряет актуальность, и проснувшаяся в Кристине мстительная стервозность, будем надеяться, рассосется.
— Ну‑у, если это все, то я уже смирился, — заверил я, нарушив паузу. — Тем более что мне ведь будут платить как донору. И я не думаю, что эта твоя школа обойдется нам дороже, чем обошелся бы…
— И завтра вечером, — перебила она меня, — к нам в гости придут мои новые подруги. Двое. Элизабет, она зебра, и черепашка Оксана. Я хочу, чтобы ты был дома. А если ты против, — поспешила она предупредить мои возражения, — я делаю вывод, что ты — неисправимый шовинист, ксенофоб, и пересматриваю свое решение насчет ребенка.
Что мне оставалось? Я только вздохнул и покорился.

Что‑то снова захотелось в турне.

Ре‑диез
ЕСТЬ ЛИ ЖИЗНЬ НА МАРСЕ

… Но лично я предпочитаю
быть тем,
Кто был и стал ничем,
Ну, например, простым железным
гвоздем в подкове…
Из песни «Китайская стена»

* * *

Мальчик заразился любовью к карточным фокусам. Ему хотелось показывать их, выступать на арене и казаться настоящим волшебником. Но научить его фокусам было некому. Он приставал к родителям, ко взрослым парням во дворе и даже к школьным учителям. Фокусов не знали ни те, ни другие, ни третьи…
Однажды мальчик валялся в пустой комнате, устроившись с дымчатым котом Филимоном на диване, и просто играл сам с собой. Положил перед котом колоду и объявил:
— Внимание, внимание! Колдовство начинается! Сейчас я вытащу даму червей!
Он вытянул из колоды карту, перевернул… Это была дама червей. Филимон удивленно повел ухом. Мальчик непроизвольно рассмеялся, хоть удивился и не особенно. Обычное совпадение. Но проверить стоило. И он объявил вновь:
— А теперь, дамы и господа, я достаю валета пик!
Он вытянул карту, перевернул… Валет пик. Филимон оскорблению поднялся, отряхнулся, спрыгнул с дивана и вышел из комнаты. По спине у мальчика пробежали мурашки.
Он повторил так еще раз десять и ни разу не ошибся. Перепуганный, он показал это папе. Подряд у него на глазах угадал три карты.
— Молодец, — сказал тот. — Вот что значит упорно идти к своей цели. Захотел и научился.
— Папа, — попытался объяснить мальчик, — это не фокус. Это само получается…
Но отец только потрепал его по волосам и сказал:
— Покажи‑ка маме.
Мальчик показал. Она в тот момент беседовала в гостиной с соседкой. Обе умилились.
— Какой умница! — восхитилась соседка.
— А ведь никто его не учил, — заметила мама, — сам дошел, своим умом…
Мальчику хотелось крикнуть: «При чем здесь ум?! Это страшно!» Но удержался. Он понял, что они все равно никогда ему не поверят. Не поверят, что это чудо, а не фокус… «С другой стороны, — решил он чуть позже, успокаивая себя, — я ведь хотел прослыть фокусником — и, пожалуйста, прослыл… Чего же расстраиваться?»
Но на самом деле он так перепугался, что не притрагивался к картам целый месяц. Потом снова попробовал. Сам с собой, в пустой комнате. Но нет, больше не работало. «Пропала чудесная способность», — с облегчением и в то же время с разочарованием понял мальчик.

1

«Первые В Истории Человечества Космические Гастроли»! Ура… Раньше до этого никто просто не додумался. Со стороны «RSSS» это чистейшей воды рекламный трюк. О прибыли и речи не идет. Но надо отдать должное нашему коммерческому директору Аркаше Афраймовичу по прозвищу Ворона. Благодаря его долгим и нудным переговорам с управлением «ГлавКосмМоса» оплату перелета — а это сумма, которая нам и не снилась, — вышеназванная мега‑контора взяла на себя. А питание и проживание закрыли наши постоянные спонсоры‑рекламодатели.
Вдруг, буквально в последний момент, когда все уже было улажено, без всякого разумного объяснения от полета отказался Петруччио. Это было как гром среди ясного неба. Уперся, и все: «Не полечу. Не могу». — «Да почему?! — поражались мы. — Ведь халява!..» — «Не знаю», — говорит, а у самого глаза затравленные, аж смотреть на него жалко. «Боишься, что ли?» — «Чего мне бояться? Если бы я боялся, я бы и вас не пустил. Считайте, что заболел».
Вообще‑то Петруччио — не исполнитель, он наш генератор идей, и если при подготовке программы, при записи альбомов он необходим даже больше, чем каждый из нас, то живьем мы, казалось бы, вполне можем обойтись и без него. Но именно, что «казалось бы». На практике, если за пультом нет Петруччио и если он не кидает нам в гарнитуры разного рода наставления, на сцене мы чувствуем себя, как потерявшиеся дети.
Короче говоря, в полет мы отправились следующим составом. Музыкантов, как всегда, трое: я, Пиоттух‑Пилецкий и самый молодой из нас — вокалист‑"подкладочник" Сергей Чучалин, которого мы называем то Серж, то Чуч. А из многочисленной технико‑обслуживающей кодлы мы смогли взять только Боба.
Трезвых (это специально оговоренное в райдере условие) рабочих сцены, квалифицированных осветителей и охрану нам должны были предоставить на месте. Собственно, мы вполне могли бы обойтись и без Боба, но была задумка записать «зальник», назвать его "Live on the Moon & Mars" и заработать позднее хотя бы на его продаже. А для записи Боб необходим. К тому же в полет мы брали только инструменты, а весь аппарат будет выставляться местный, и было все‑таки не лишним захватить своего звукотехника, чтобы он со всем этим хламом разобрался.
Но Боба мы все равно взять не смогли бы, если бы не освободилось место Петруччио. А тот за день до вылета устроил нам подготовительный «разбор», который, правда, тоже как следует не удался.
— Еще раз прошу извинить меня за то, что не могу лететь с вами, — начал он и даже как‑то осунулся сразу.
— Проехали, — оборвал его Пила.
— Да, — согласился Петруччио, — все это уже проговаривалось. Ребята! — Он стряхнул с лица озабоченность. — Вы все сможете сами. Каких‑то два концерта — один на Луне и один на Марсе. На Луне — перед горсткой ученых, это вообще интимная ситуация, можно отнестись к ней как к репетиции. Отработать тихо, но с душой. Ведь мы — «Russian Soft Star`s Soul», так? А выкладываться будете только на Марсе, перед колонистами, их там все‑таки целый город. Вот скажите, почему в нашей музыке так много диссонанса? Почему, Чуч?
Тот, отвлекшись от каких‑то своих мыслей, встрепенулся.
— Потому что‑о… — протянул он и искательно посмотрел на остальных. — Ну‑у…
— Баранки гну, — оборвал его Петруччио. — Диссонанс — это звуковой мусор, это враг музыки, это апофеоз безобразного. Но мы делаем безобразное красивым, понимаете? С нашей помощью в борьбе красоты и безобразия побеждает красота. Всегда, выходя на сцену, помните, что главное — вечная тема: борьба добра со злом.
Он смолк. Молчали и мы, переваривая услышанное.
— Странная тема, — сказал Чуч.
— Что в ней странного? — удивился Петруччио.
— Ну‑у… Борьба бобра с ослом… Как‑то неактуально.
— Ты это серьезно или шутишь? — подозрительно спросил Петруччио, в то время как остальные, хохоча, сползали со стульев,
— Чего мне шутить? — пожал плечами Серж. — А вы что ржете? С чего это борьба бобра с ослом стала такой уж актуальной? Именно в XXI веке, — добавил он язвительно, словно подчеркивая, что в более ранние времена эта тема была вполне востребованной.
— До‑бра, — по слогам произнес Петруччио, — со злом! Ясно тебе, черт губастый?!
— А‑а, — насупился Чуча, — так бы и сказал.
Вздохнув, Петруччио продолжил:
— Главное — помнить и никогда не забывать… Да перестаньте вы ржать, уроды! Успокойтесь… Так вот, когда вы стоите на сцене, вы не должны относиться к публике как к безликой массе. Вы должны стараться почувствовать, что каждый человек — это целый мир. Особенно ты, Серж, когда поешь, должен обращаться не ко всем, а к каждому, ты должен помнить, что у каждого, даже у самого низкого, человека есть в душе хотя бы какие‑то зачатки нравственности.
— Опять, — обиженно выпятил нижнюю губу Чуч.
— Что опять?! — не понял Петруччио.
— Опять звери какие‑то непонятные! Какие еще зайчатки нравственности?! Что это за зайчатки и почему они есть у каждого?
— Все! — рявкнул Петруччио, стараясь перекричать наш гогот, и ударил ладонью по столу. — Инструктаж окончен! Пойте что хотите!..
… Не самым приятным сюрпризом стало для нас то, что в силу вступил пункт контракта, на который ранее мы особого внимания не обратили: к нам приставили сопровождающего от «ГлавКосмМоса». Это был по‑военному подтянутый улыбчивый мужчина лет тридцати пяти со шрамом посередине лба, оставшимся от операции по вживлению нейрочипа. Это сейчас такую операцию делают бесследно, а лет пятнадцать назад еще не умели.
Впервые мы увидели его за полчаса перед стартом. Знакомясь, он назвался Валерием Смирновым, инструктором отдела по связям с общественностью. И добавил: «Можете звать меня просто Чекист». Думаю, так мы его прозвали бы и без подсказки.
За день до отлета позвонил Козлыблин.
— Ну чё, козлы, блин! — заорал он. — На Марс попёрли?! К покойничкам?! Завидую!
— Почему к покойничкам? — удивился я.
— Да это я так. Тут недавно одну есть взломал, а там игрушка чумовая, там убитых на Марс ссылают.
— Как это, «убитых ссылают»? И почему на Марс?
— А я откуда знаю?! Все геймеры — уроды. Ладно, прилетишь, расскажешь, чего там. А то я, если честно, по‑страшному завидую. С детства босоногого мечтал на Марсе побывать.
Мне даже неудобно стало. Мне‑то совсем не хотелось никуда улетать. А человек вот хочет, а не может.
— О`кей, — говорю. — Расскажу.

* * *

Не буду описывать, как мы стартовали с космодрома «ЁсМас», замечу только, что и впрямь не так страшен черт, как его малютка. Лично я в этот момент смотрел в записи последний выпуск «Новостей мира глазами свиньи» и даже похохатывал.
Странно, но факт: от Земли до Луны и от Луны до Марса лететь нам предстояло примерно одинаково — соответственно двадцать пять и двадцать восемь часов. Сам я мало понимаю в технике и могу только, как попугай, повторить то, что сказали мне более сведущие в этом люди: «К Луне вы полетите традиционным способом, а к Марсу — используя антигравитационный привод, что позволит на порядок увеличить скорость. Если бы вы и к Марсу летели по старинке, путь занял бы почти полгода».
… В полете главным нашим развлечением было тестирование Чекиста Смирнова на предмет его усиленных нейрочипом возможностей.
— Пятьсот тридцать три тысячи двести двадцать два умножить на двести пятьдесят шесть тысяч триста двадцать четыре! — орал я, судорожно набирая эти числа на встроенном в часы калькуляторе. Но Смирнов всегда успевал первым:
— Сто тридцать шесть миллиардов шестьсот семьдесят семь миллионов пятьсот девяносто пять тысяч девятьсот двадцать восемь.
Или Чуч неожиданно швырял в стенку цветастый мяч, и Смирнов, даже бровью не поведя, выставлял руку и ждал, когда тот, несколько раз рикошетом ударившись о перекрытия, ляжет прямехонько ему на ладонь. Его чип моментально рассчитывал будущую траекторию полета с поправкой на невесомость.
Лично я никогда не пошел бы на такую операцию. Быстро считать?.. Музыканту это ни к чему. Что‑то я не заметил, чтобы люди с чипами были умнее, добрее, талантливее или хотя бы счастливее других. Но — каждому свое…
Не буду тратить время и на рассказ о полете, и даже о концерте на Луне. Все прошло достаточно удачно, если не считать, что было нам слегка скучновато, а меня на Луне к тому же еще и тошнило все время, так на мой организм подействовала пониженная гравитация. Что‑то вроде морской болезни. Говорят, что позднее это должно было пройти, но проверить у меня, слава богу, не хватило времени.
Лунные ученые — классные ребята. Но толк в хорошей музыке из них знает человек десять, не больше. В основном народ тут прибивается по «костровым» песням под акустическую гитару. Они, конечно, нам были ужасно рады и прием устроили королевский, но музыка тут ни при чем, мы могли бы и вовсе не играть. Просто они там уже так достали друг друга, что готовы таскать на руках любого нового человека…
Короче, как и предрекал Петруччио, главные события произошли с нами на Марсе, сразу про них и буду рассказывать.

2

Итак, посадка произведена. Хотя лично мне показалось, что мы просто‑напросто упали. Однако как раз это тут и называется «посадка». Нам дали часок отдышаться. В ушах звенело, и болела каждая косточка. Сила тяжести здесь меньше, чем на Земле, но после Луны казалось, что нас заковали в свинцовые латы.
— Привыкнете, клоуны, — снисходительно махнул нам рукой капитан корабля, тусклый человечек, должность которого я определил только по форме. — Аида в автобус.
Во время полета ни с капитаном, ни с другими членами команды мы не общались. В ходовой отсек мы, согласно подписке, заходить не имели права, а они к нам в пассажирский тоже не сунулись пи разу. Вот какие на удивление нелюбопытные.
«Автобус» оказался громадным вездеходом на гусеничной тяге. Он со скрежетом и грохотом пристыковался к нашему шлюзовому модулю, потом минут десять с шипением и свистом между ним и кораблем устанавливался баланс давлений, затем, наконец, расползлась диафрагма, и из нее вылезла чья‑то лысая голова с сизым шрамом посередине лба. Как будто тут тоже был когда‑то нейрочип, но его выдрали щипцами.
— Привет, смертнички, хе‑хе, — сказала голова и весело нам подмигнула, — добро пожаловать в ад!
Мило.
… Саунд‑чек прошел нормально. Залом нам служил огромный прозрачный купол‑пузырь диаметром километров в десять. Нам объяснили, что сооружен этот ангар буквально только что, и чуть ли не специально для нас. То есть соорудили бы его так и так, ведь позднее здесь будет возделываться хлебное поле. Но именно из‑за нас срок сдвинули на два месяца раньше проектного, а уже на следующий день после концерта пол начнут засыпать грунтом, насыщенным мутантными геобактериями. Эти твари способны превращать в землю и кислород не только пластик и отходы нефти, но даже стекло.
Я спросил у чекиста Смирнова, из какого материала сделан прозрачный купол, и тот как ни в чем не бывало отозвался:
— Он алмазный.
Я только присвистнул. Сколько же на Марсе стоит хлеб, если для его выращивания возводят алмазный парник?!
Но Смирнов тут же меня «успокоил»:
— В здешних условиях выращивание искусственных алмазов обходится дешевле изготовления пластика. Это‑то ладно. Вы еще увидите здесь унитазы из золота.
Вообще‑то я уже видел, потому отозвался:
— Это, по‑моему, позолота. Я еще подумал: ну и вкусы у местных дизайнеров…
— Золото, золото. Вкусы тут ни при чем. Экономически оправданно и не ржавеет. Оно тут дешевле алюминия. Потому Марс и осваиваем, и колонию здесь держим. Плюс природный плутоний.
Небольшую сцену нам соорудили прямо по центру ангара. Мощность и качество фронта приятно удивили. Десяток колонок, выставленных вокруг сцены, легко прошибали помещение и заставили нас поломать голову: зачем сюда заброшена эта специфическая техника шоу‑бизнеса, кому и для каких целей она могла понадобиться? Но думали мы недолго, потому что всякие вопросы отступали на второй план перед величием открывшегося нашим глазам пейзажа. Он был просто потрясающим.
Мы знали, что температура снаружи — почти сто градусов по Цельсию ниже нуля, но поверить в это было трудно. Потому что марсианская «пустыня», искрясь, сияла разноцветьем и была насквозь пронизана солнечными лучами. Всюду виднелись бесконечные леса «марсианских кораллов» или «марсианских сталактитов» — каменных подобий деревьев самых разнообразных расцветок и форм, в зависимости от состава примесей к их основной субстанции — кристаллическому аммиаку.
Одно дело видеть все это в записи и на стерео, другое — своими глазами. У нас захватывало дух и даже тянуло отправиться туда порезвиться… Но мы прекрасно понимали, что эта разноцветная картинка — лишь пестрая маска, за которой прячется смерть.
… Ночь наступила резко, без всякого перехода. Солнце выключилось моментально, как электрический светильник. Техники притушили освещение и под куполом. Мы стояли на сцене в полутьме и чувствовали себя довольно дико. Обычно мы выходим уже после того, как зал набьется публикой, но тут этот вариант не пройдет: когда ангар наполнится людьми, на сцену будет не протолкнуться. Ведь даже если на концерт явится только каждый десятый колонист, все равно их соберется около десяти тысяч. Контролировать такую толпу довольно трудно. Могут и помять.
Глаза привыкли, и оказалось, что не так уж тут и беспросветно: марсианская пустыня за прозрачными стенами мерцала, словно фосфор. Пилецкий закурил. Не по себе было всем, даже Чекисту, тем более что на время концерта ему придется со сцены соскочить и сесть с Бобом возле пульта. Туда, где обычно сидит Петруччио.
— У вас лишней сигаретки не найдется? — обратился Чекист к Пиле.
— Говно — вопрос, — отозвался тот и одарил Смирнова куревом.
— Что‑то не нравится мне тут, — вздохнул Чуч, глянув на часы.
— Не бери в голову, — посоветовал ему я. — Думай о борьбе бобра с ослом… Сколько у нас еще?
— Двадцать минут.
Внезапно двери ангара со скрежетом распахнулись, и мы рефлекторно уставились туда. Затылок в затылок, колонной по четыре под купол легкой трусцой вбегали бойцы спецназа в полной боевой оснастке. Я таких только по стерео видел. Бронированный скафандр, тяжелый армейский бластер… Две центральные шеренги бежали к нам, две крайние — растекались влево и вправо по периметру вдоль стены.
Охрана. Но зачем ее так много? Первая пара уже почти поравнялась со сценой, а из дверей сыпались все новые и новые воины. Их было не меньше тысячи. Да нет, значительно больше. Тысячи две, наверное. По периметру они жались плечом к плечу, а сцену окружили аж тремя кольцами… Я глянул на наших. Пила стоял с отвисшей челюстью, и недокуренная сигарета болталась, прилипнув к нижней губе.
— Так, ребята, — сказал Смирнов, — приготовьтесь. — Они с Бобом спрыгнули со сцены и направились к пульту. Чуч щелкнул выключателем гарнитуры под подбородком, и его голос, тысячекратно усиленный колонками, прогрохотал под куполом:
— Мы уже готовы. Ко всему…
И оказался не прав. К следующему сюрпризу мы готовы не были. Дикий рев и топот возникли из тишины и достигли апогея буквально за несколько секунд. Охранники ощетинились бластерами. Вспыхнул свет. И тут все из тех же дверей хлынул поток зрителей.
Передние неслись так, словно боялись быть задавленными задними, да, скорее всего, так оно и было. Пространство между сценой и периметром купола стало быстро заполняться людьми, одетыми почти одинаково. Разница была лишь в цветах: грязно‑коричневый комбинезон и блекло‑зеленая рубашка, блекло‑желтая рубашка и грязно‑синий комбинезон, серый комбинезон и грязно‑голубая рубашка…
Народу становилось все больше. И вот в считанные минуты они уже заполнили всю площадь под куполом… Каждый десятый? Да нет, какое там… Хорошо, если не все поголовно… Толпа становилась все плотнее и плотнее. Кто‑то выкрикнул нашу аббревиатуру:
— Эр‑эс‑эс‑эс!
И тысячи глоток тут же подхватили, скандируя:
— Эр‑эс‑эс‑эс! Эр‑эс‑эс‑эс!
Такая толпень, и все как один — наши фанаты? Я вышел из оцепенения, схватил с подставки свой ритмер‑балисет «Fernandes‑Classic» и тут же почувствовал себя в своей тарелке. Хотите скандировать? Пж‑жалуйста! Я помогу вам, это мне раз плюнуть, это мы проходили. Вы, главное, не передавите друг друга, лучше уж пойте…
И я стал поддерживать пульсацию их выкриков простеньким, но заводным ритм‑басовым рифом. Тут же включился и Чуч, его «Simpho» выплеснул мне в поддержку курчавую волну струнных и духовых… «Молодец, Серж!» — глянул я на него и хотел подмигнуть, но он покосился на меня такими дикими глазами, что я сразу же отвел свой взгляд в сторону. Похоже, не скоро он запоет. Ладно, будем тянуть вступление, пока он не придет в себя. Где Пила? Где его соло?!
Мелодист очнулся только такте на двадцатом, но там уж запилил — будь здоров! Народ даже притих — заслушался. Теперь главное не дать им опомниться. Дождавшись удобного момента, когда Пилецкий сделал в своем проигрыше паузу, я сменил основу на ритм нашего коронного хита — «Ангелы в аду», который критики окрестили «пост‑н‑роллом». Очень удобная песня для этого случая: никаких эмоциональных тонкостей, сплошной истошный крик. И в нужный момент Серж заорал на автомате:
Мы их ловили в сети,
Ощипывали враз,
Наивные, как дети,
Они молили нас…
— А‑а!!! — услышав первую строчку, заревела публика, чуть ли не заглушая фронт. Хорошо еще, что звук с пульта идет на гарнитуры прямо нам в уши, и Чуч не сбился:
…"Пожалуйста, отпустите,
Мы так боимся тьмы…"
А мы: "Ну нет, простите,
Вас слишком любим мы!"
Кивком головы я нажал кнопку включения гарнитуры, и припев мы заорали в три голоса:
Гей, гей, веселей,
Что за черт там сто‑онет?!
Гей, гей, веселей,
Жар костей не ло‑омит!
И снова Чуч один стал выкрикивать незатейливые рубленые фразы:
Перо пойдет в перины,
Мясцо на шашлычок,
Уже стоят графины,
Горчица и лучок.
Какой там «отпустите»…
Не надо слезы лить,
И хватит, не учите
Нас, как нам надо жить!
Когда Петруччио только‑только сочинил это и впервые показал нам, Чуч сказал: «Живодерская какая‑то песенка». — «Дурак ты, — отозвался Петруччио. — Тут показана сила духа, сила святой идеи. Просто она показана от противного». — «От очень противного», — понимающе кивнул Чуч.
Гей, гей, веселей,
Что за черт там сто‑онет?!
Гей, гей, веселей,
«Жар костей не ло‑омит!»
на этот раз толпа внизу орала вместе с нами. И мне подумалось, что, наверное, зря мы начали с этой песни, в которой есть нечто первобытное. Нет чтобы исполнить что‑нибудь любовно‑лирическое со щемящим соло на терменвоксе… Эту толпу разогревать не надо, она и без того чересчур горячая. А главное, людей СЛИШКОМ МНОГО. Такое количество уже может перейти в неожиданное и опасное качество.
Когда‑то все мы были,
продолжал Чуч. —
Такими же точь‑в‑точь,
Но вовремя сменили
Ваш «божий день» на ночь.
Скажите, что мешает
Вам сделать тот же шаг?
Но каждый вновь решает
Быть твердым, как ишак…
И мы опять заголосили припев, но тут что‑то грохнуло, да так, что подпрыгнула сцена, и у меня заложило уши. Фронт обесточился, и музыка смолкла. Теперь‑то я уже понимаю, что в какой‑то степени нам даже повезло, что мы начали именно с этой песни. Если бы мы, например, поставили ее в конец, мы отыграли бы весь двухчасовой концерт, прежде чем вся эта буча началась бы. А так хоть зря не мучились.
Ведь, как стало ясно позже, никому тут наша музыка не нужна была, и возбуждение толпы имело совсем иной характер. Просто какое‑то ключевое слово, «ишак», например, или сочетание «быть твердым, как ишак» было назначено командой к началу бунта, и, когда мы начали именно с той песни, в которой эта команда содержалась, они и возликовали.
Сразу за грохотом и вспышкой сверху раздался оглушительный хруст, это из чего‑то пальнули в алмазный купол. Наверху в нем появилась дыра диаметром в несколько метров, и во все стороны от нее протянулась паутина играющих разноцветными искрами трещин. А вниз, в толпу, полетели осколки — куски с тазик величиной. Толпа взвыла и колыхнулась. То, что сейчас погибнет несколько десятков человек, было неизбежно.
Одна такая стеклень. ударившись о какую‑то протянувшуюся под потолком балку, изменила траекторию полета и, бешено вращаясь, под углом помчалась в нашу сторону. Мы замерли, задрав головы. Было ясно, что осколок упадет где‑то в районе сцены, но бежать мы не пытались. Ведь, где точно он упадет, было не ясно, и можно было прибежать точняк на собственные похороны.
Я глянул на Чекиста. Уж кто‑кто, а он‑то должен моментально вычислить, куда рухнет осколок. И действительно, похоже, он уже определил это, потому что вскочил со своего места, отпрыгнул на несколько шагов в сторону и что‑то кричал сейчас Бобу. Но тот не слышал его и, оцепенев, сидел, уставившись вверх. Осколок стремительно приближался. Вдруг Боб обхватил руками голову и повалился лицом на то место, где Смирнов только что сидел.
И тогда Чекист совершил совсем уже неожиданный для меня поступок. В два скачка он вернулся обратно, а третьим — упал сверху на Боба. В тот же миг осколок вошел в его спину и остался торчать между лопатками.
Я вскрикнул и оглянулся на Чуча с Пилой. Похоже, они ничего этого не видели. Их взгляды так и остались прикованными к куполу. В отверстие наверху с гулом и свистом уходил воздух. Вокруг дыры образовалось облако какой‑то бурлящей субстанции, и из него на нас уже сыпались едко‑вонючие капли.

* * *

Внизу бушевала паника. Люди пытаются спастись или просто бессмысленно калечат друг Друга, понять было невозможно. Однако на многих лицах я с удивлением увидел что‑то вроде респираторов. То есть кое‑кто был готов к тому, что случилось. Охранники перед сценой задраили забрала скафандров и эпизодически постреливали из бластеров. Но вряд ли они надеялись навести порядок, скорее защищали собственные шкуры. Их еще три минуты назад идеально ровный строй скомкался.
Чуч что‑то крикнул мне, я услышал только:
— …кальная ситуация.
— Уникальная? — переспросил я.
— Нет, кальная, — пояснил он, приблизившись.
Я увидел, что Боб выбрался из‑под тела Смирнова, подскочил к сцене, и мы с Чучем, побросав инструменты, помогли ему забраться к нам. И вовремя. Ситуация внизу стала совсем уже кальной, охранники окончательно смешались с толпой, и та бурлила под самой сценой. Температура под куполом основательно упала, холодный ветер носил по воздуху какие‑то обломки и ошметки, от едких примесей дышать становилось все труднее. Пилецкий стоял, согнувшись от кашля в три погибели.
Тут случилась новая напасть. Один за другим к нам на сцену забрались трое в робах и респираторах, и я сразу приготовился драться. Но они вели себя миролюбиво, и один из них протянул нам гроздь таких же намордников, что были на них. Я наивно возомнил, что это маленькое приспособление каким‑то чудесным образом вырабатывает воздух, но оказалось, что это именно респиратор — всего лишь фильтр, частично устраняющий примеси марсианской атмосферы из земного воздуха. А фильтры имеют свойство забиваться. Значит, уносить ноги отсюда нужно как можно скорее.
Чуч так спешил натянуть намордник, что забыл сперва снять гарнитуру и теперь, чертыхаясь, пытался вытащить ее прямо из‑под маски. Пила перхал и в респираторе. Один из колонистов жестом предложил нам двигаться за ним, и мы послушались. Соскочив со сцены, наши спасители стали пролагать дорогу через толпу, размахивая и нанося беспощадные удары обрезками металлической трубы.
Точнее, обрезки были у двоих, а третий дубасил соотечественников чем‑то средним между газовым ключом и монтировкой. Эта штуковина была даже поопаснее труб, потому вооруженный ею абориген шел впереди, а двое других — по бокам и чуть поодаль. Похоже, эта троица была хорошо подготовлена, и сквозь бестолково `буйствующую толпу мы продвигались легко, как стальной клинок через подтаявшее масло. По пути двое боковых ухитрились оглоушить двоих охранников и завладеть бластерами, но в ход их не пускали.
Мы ломились не к выходу, а куда‑то вбок. Но не успел я задуматься почему, как это стало ясно. Мы добрались до еле различимой квадратной крышки в полу. Оказалось, что хреновина, которой дрался передний колонист, и правда — ключ. Он припал на одно колено и, пока остальные двое отгоняли от нас народ, вставлял ключ поочередно в четыре отверстия по углам и несколько раз проворачивал его. Потом сунул ладонь в паз посередине и потянул. Но крышка не шелохнулась. Он поднял голову и сделал знак Чучу, который был ближе. Мол, пособи.
Они потянули за рукоятку вдвоем, и крышка сдвинулась вбок, открывая жерло провала. Когда щель стала достаточной, командир, а он явно был командиром, подтолкнул к ней Чуча. Тот без разговоров полез вниз, и я разглядел обыкновенные железные скобы лестницы. Следующим полез я, за мной Пила и Боб. Было тут не слишком высоко, метров семь‑восемь.
Когда я спрыгнул с лестницы на пол, Чуч уже был там, а остальные висели на ступеньках. Последний из колонистов пальнул из бластера вверх, по‑видимому, кто‑то непрошеный хотел составить нам компанию, затем вдвоем аборигены задвинули крышку изнутри и легко закрутили какие‑то барашки: тут ключ был уже не нужен. Все это я сумел разглядеть потому, что внизу было довольно светло, свет давали продолговатые технологичные бра.

3

И вот мы все стоим на дне колодца — четверо землян и трое марсиан. Они сдернули с себя маски, и мы последовали их примеру. Воздух вонял мерзко, но дышать было можно. Приятно, что тут почти тихо, лишь что‑то гудит и булькает во множестве тянущихся вдоль тоннеля труб да сверху толпа топчется по металлу.
«Командир», оказавшийся лысоватым голубоглазым мужчиной лет сорока с тонкими губами, выхватил из рук одного из своих помощников, черноволосого усатого парня помладше, бластер и скомандовал нам:
— Бегом вперед! Ты — первый, — добавил он, обращаясь лично ко мне. Это фамильярное «ты» меня слегка покоробило.
— Я никуда не пойду, пока вы не объясните нам, что здесь происходит, — отозвался я. — Я не потерплю…
Но договорить я не успел, потому что голубоглазый резким движением вскинул бластер, одновременно с этим снимая его с предохранителя, и ткнул его ствол мне в лицо. Я машинально отшатнулся и слегка развернулся, так, что моя щека прижалась к шершавой бетонной стене. А ствол бластера уперся мне в челюсть, чуть ниже левого уха. И я подумал о том, что все на этих гастролях пошло у нас наперекосяк. С самого начала.
Голубоглазый процедил:
— А мне насрать, что ты потерпишь, а чего нет. Мне вообще насрать на тебя. Вы — заложники и больше ничего, запомни это.
С перепугу я начал мыслить абстрактно. «Мы спустились сюда с неба, как ангелы, — думал я, — знать не зная, что это ад. Наши перышки пойдут на перины, а наше мясо — на шашлычок…»
Командир продолжал:
— Если будете слушаться, выполнять команды быстро и беспрекословно, можете остаться в живых. Нет — сдохнете точно. Это единственное правило. Ясно?
— Якхно, — прошамкал я перекошенными губами, чувствуя, как струйка пота ползет мне с позвоночника в задницу.
— Тогда бегом! — рявкнул голубоглазый, опуская бластер. — Вы, — обернулся он к нашим, — за ним!
— Не люблю я такую романтику… — тихо сказал Пила, и мы помчались по этой коммуникационной шахте. И бежали так минут пятнадцать, пока не уперлись в наглухо закрытую типовую титановую дверь шлюза. Мы во множестве видели такие в этом «турне». «Командир» выругался и приказал:
— Все. Отдыхать, — и сам первый выполнил свою команду, опускаясь на пол. И добавил безнадежно: — Не успели.
— Что теперь, Веня? — спросил его, падая рядом, колонист, которого я без маски еще не видел, а теперь узнал в нем ту самую рожу со шрамом во лбу, которая встречала нас, когда мы только прибыли на Марс.
— Будем ждать, — отозвался командир. — Если это наши почему‑то закрыли, откроют. Если нет… Подождем.
— Может быть, сейчас, раз уж мы сидим… — начал, было, я, но «командир» оборвал меня:
— Заткнись!
Мы просидели так минимум минут двадцать, утирая липкий пот и озираясь по сторонам. Сбоку от двери я заметил стандартный модуль переговорника. Почему они не воспользуются им? Ах да, они же не знают, кто их запер, «свои» или чужие, не хотят выдавать свое присутствие…
Безмолвие нарушил бородач.
— Похоже на абзац, — сказал он.
— Очень, — отозвался «командир».
— Слишком! — отчего‑то радостно добавила рожа со шрамом.
И вновь повисла тишина. Вдруг переговорник зашипел, а затем раздался голос с поразительно будничными интонациями:
— Вениамин Аркадьевич, вы меня слышите? Это вас Потехин беспокоит.
«Потехин» — фамилия губернатора Марсианской колонии. Я ни разу не видел и не слышал его, но сразу понял, что это именно он. Аборигены переглянулись. Голубоглазый тяжело поднялся, подошел к двери и коснулся сенсорной клавиши.
— Да? — отозвался он.
— Хорошо, — донеслось из коммуникатора, — рад вас слышать.
— А я не очень, — признался голубоглазый.
— А я вот, представьте, рад. Что не заставляете нас действовать вслепую. Спасибо.
— Не за что, — усмехнулся командир.
— Ну, не за что так не за что, — согласился губернатор. — Есть предложение. Ваших всех мы уже отловили, мятеж подавлен. Затея с захватом заложников и корабля провалилась. Так что давайте так. Наши люди открывают шлюз, и вы без шума сдаетесь.
— Вообще‑то заложники пока у нас. Наши требования…
— Бросьте, Вениамин Аркадьевич, — перебил его губернатор. — Какие они, к свиньям, заложники? Добрались бы вы до корабля, тогда — да: связались бы с Землей, показали бы их всему миру. Тогда бы и требования диктовали. А сейчас, если сдадитесь, мы их на Землю отправим, а не сдадитесь — перестреляем вместе с вами.
— Надо сдаваться, — тихонько сказал Чуч, словно бы разговаривая с самим собой. Но никто на него не обратил внимания. А губернатор продолжал:
— На Земле прекрасно знают, что Марс — место опасное. Несчастные случаи тут — дело привычное…
— С‑суки, — сквозь зубы сплюнула рожа со шрамом.
— Вы не посмеете… — начал командир.
— Легко! — вновь перебил его губернатор. — И не надо горячиться, Вениамин Аркадьевич, мы же с вами интеллигентные люди.
— Если сдадимся, что они обещают? — тихо спросил бородатый, обращаясь к командиру.
— Я расслышал вопрос, — отозвался губернатор. — Мы ничего не обещаем. В случае, если вы сдадитесь, ваше будущее неопределенно. Но это, друг мой, очень много в сравнении с тем, что известно о вашем ближайшем будущем, если вы НЕ сдадитесь. По большому счету, мне все равно. Но мне жалко моих людей, я не хочу, чтобы вы стреляли в них. Вы и так погубили сегодня многих. Да и наши гости тут ни при чем. Короче, — в голосе губернатора появилось нетерпение. — На обсуждение вам — пятнадцать минут. Если через пятнадцать минут вы не дадите определенного ответа, мои будут штурмовать.
И разговорник отключился. Голубоглазый обернулся.
— Вот так, — сказал он. Потом, помолчав, добавил: — Я живым не сдамся.
— Я тоже, — отозвался бородатый. — Рудники. Лучше уж сразу.
— А я бы сдался, — сказала рожа со шрамом. — Душа — не воробей, вылетит, не поймаешь. Хоть месяцок, да пожить еще.
— Хорошо, договорились, — вдруг заторопился командир, — это твой выбор. Сделаем хотя бы что‑то. — Он обратился к нам, точнее, ко мне: — Слушайте меня. Мы умрем, но вы — единственная надежда, что это будет не зря.
За ухом еще саднило, и мне сильно хотелось сказать что‑нибудь злорадное, типа: «А‑а, вот ты как запел, когда прижало…» Но удержался, понимая, что им сейчас много хуже, чем нам.
— Земля должна знать правду, — продолжал «командир».
— Какую правду? — впервые за все это время открыл рот Боб. Я глянул на него. Видок у него был не самый бравый. Еще бы. Каково это — сознавать, что только сейчас кто‑то погиб, закрыв тебя своим телом.
— Что на Марсе нет свободных колонистов, — ответил голубоглазый.
— Заключенные‑смертники? — догадался Боб.
«Командир» отрицательно покачал головой. Тут влез Чуч:
— А спецназ?
— Да, вольнонаемную охрану с большой натяжкой можно назвать свободными колонистами. Но основная часть населения — убитые на войне.
— Как это? — не поверил я своим ушам и вспомнил Козлыблина с его игрушкой.
— Вы вообще‑то знаете, что на Земле идет война? — устало спросил командир.
— Когда мы улетали, никакой войны не было, — возразил Чуч.
— А я что‑то такое слышал, — вмешался Пилецкий. — Но не поверил. Глупость какая‑то. Будто идет война, но она виртуальная. Вроде компьютерной игры.
Повстанцы переглянулись и невесело посмеялись.
— Значит, информация все‑таки просачивается, — сказал командир. — Я тоже ничего толком не знал, пока сам не попал сюда. И это при том, что я больше десяти лет преподавал в университете историю. На Земле, милые вы мои заложники, идет мировая война. В ней участвуют прямо — двенадцать держав, косвенно — все остальные. Но, как вы верно заметили, никто никого не убивает, никто не портит технику и не сносит с лица земли города. Война ведется на виртуальном уровне. Но периодически подводятся итоги в реале. Во‑первых, выплачиваются контрибуции, во‑вторых, в программах этих виртуальных войн фигурируют реальные люди…
— И всех, кого «убивают», отправляют на Марс! — догадался я.
«Командир» покачал головой:
— Всей Солнечной системы не хватило бы. Слава богу, отправляют не всех, а только разность. Например, в определенный период с одной стороны «погибло» три миллиона двести человек, а с другой — три миллиона сто восемьдесят. Вот эти двадцать человек разницы и изымаются. Из обращения. И тут они работают в пользу противника.
— Ужас какой‑то, — сказал Чуч.
— Это не ужас. Ужас был, когда их изымали, но никуда не отправляли, а просто расстреливали. Так было лет двадцать назад, еще до колонизации Марса.
— Не верю, — помотал головой Чуч.
— Станиславский тоже не верил, — сказала рожа со шрамом.
— Как выбирают, кого из «погибших» отправить? — спросил Пилецкий.
— Имена всех виртуально погибших известны. Но это сотни тысяч, а то и миллионы. Вычисляют разницу, а потом конкретные имена получают с помощью жребия. Точнее, методом случайных чисел.
— Как вы узнали, что вы… погибли? — спросил я.
— Вы военнообязанный?
— Да.
— Я тоже. Меня призвали. А о том, что я убит, я узнал уже на Марсе.
— Дикость какая‑то, — потряс головой Чуч.
— Война — всегда дикость, — возразил командир. — Сейчас человечество пришло к самой, пожалуй, гуманной ее разновидности. И заметьте, это говорю я, человек, которого «убили».
— Колония международная? — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Боб.
— Да, она делится на двенадцать губерний.
— Если вы сами говорите, что нынешняя война — самая гуманная, чего же вы тогда хотите? — спросил Пиоттух‑Пилецкий. — Дезертировать из мертвецов?
— Это было бы неплохо, — сказал командир, — но сейчас — неактуально. Мы хотим, чтобы эта информация была открытой. Нельзя превращать людей в стадо, из которого на убой берут по жребию. А если уж это неизбежно, то человек должен хотя бы знать о такой возможности. Мы имеем сведения, что уже несколько лет жребий проходит нечестно, и в порядке вещей, когда тем или иным персонам правительство устанавливает бронь задним числом.
Меня осенило:
— А почему вы не торгуетесь? Поставьте условие, чтобы вас отправили с нами, дайте подписку о неразглашении…
Командир покачал головой:
— Во‑первых, я просто не могу так поступить. Мятеж готовили сотни людей, я не могу их предать. Пусть лучше улетите вы, а с вами правда, чем мы — с завязанными ртами. Во‑вторых, живыми нас с Марса не отпустят все равно, скорее перебьют вместе с вами, вы же слышали… Да я не уверен, если честно, что и вас‑то отпустят.
— Отпустят, — возразил бородатый. — Если бы они хотели…
Но тут снова ожил коммуникатор:
— Что решили? — спросил губернатор. — У вас осталась одна минута.
— Сдаемся! — крикнул «командир» и взглянул на бородатого: — Ты не передумал? Тот покачал головой.
— Тогда отойдем. Стреляем на счет «три». Режим поражения максимальный. Пока, ребята, — кивнул он нам, а роже со шрамом сказал: — Если получится, передай привет нашим. Сейчас посчитаешь нам.
— А может… — начал было я, но «командир» перебил:
— Не надо нас жалеть. Мы уже давно умерли.
Взяв по бластеру, они с бородатым отошли от нас на несколько шагов и встали друг против друга, прижавшись спинами к стенам тоннеля.
— Давай, считай, — скомандовал «командир».
— Раз.
Щелкнули предохранители.
— Два.
Они направили стволы друг на друга.
— Три!
Короткая вспышка, звук, словно пламя вырвалось из огромной газовой горелки, и два обугленных тела повалились на пол.
— Что у вас там происходит?! — раздался встревоженный голос губернатора. — Мы вскрываем дверь!
— Валяйте! — отозвалась рожа со шрамом.

* * *

Потом был прием у губернатора русского сектора генерала Потехина, извинения за беспорядки и возмещение нам стоимости сломанных инструментов. Потом мы дали подписку о неразглашении по форме 001.
Нам сообщили, что погибшие повстанцы будут похоронены с почестями, как солдаты, убитые в бою. Нам сказали также, что, оказывается, «чекист» Смирнов был приставлен к нам, охранять наши жизни, и он с честью справился со своей задачей. Его тело будет отправлено на Землю, несмотря на дороговизну этой операции. Правда, Пила дал довольно циничное объяснение такой расточительности: «Его живого ведь должны были на Землю доставить. Так что — уплочено».
… Зальник мы все‑таки выпустили, только называется он "Live on the Moon", без Марса. Мне он не очень нравится, вялый какой‑то и камерный. Но расходился он неожиданно хорошо, и, говорят, ряды наших поклонников пополнились любителями самодеятельной «костровой» песни. Что‑то они в этом альбоме свое услышали.
А вот про наше пребывание на Марсе нигде никаких материалов не было. Вообще. Так что весь рекламный эффект, на который рассчитывал Ворона, пошел насмарку. Я спросил его:
— Аркаша, а что, о Марсе совсем писать не будут?
Он наморщил лоб и переспросил:
— О Ма‑марсе? — Он у нас заикается, когда, волнуется. — О каком Ма‑ма‑марсе?
Похоже, нет такой планеты в Солнечной системе.
Так что остались мне на память об этом полете, как единственный его результат, только длинные курчавые волосы на заднице. Оказывается, у всех космонавтов такие отрастают, так как в невесомости люди не сидят, не лежат и не травмируют тем самым волосяные луковицы.
… Иногда меня мучает мысль о том, что мы «не оправдали…», не стали борцами за справедливость и не пытаемся рассказать всем и каждому правду. Но я не представляю, как бы мы это сделали. Подписанные нами бумаги выглядели весьма недвусмысленно, и если бы я, например, выступил с публичным разоблачением, то меня просто‑напросто засудили бы за разглашение государственной тайны на абсолютно законном основании. И по закону военного времени я однозначно схлопотал бы «вышку».
Правда, когда меня особенно прихватывает, я вспоминаю фразу «командира»: «Не надо нас жалеть. Мы уже давно умерли». И мне становится легче. В конце концов, они сделали свою игру и проиграли. Нам же они изначально назначили роль бессловесных пешек, и мы ее с успехом исполняем.
Но как‑то, за бутылочкой, я все‑таки не удержался и рассказал обо всем этом Петруччио. Больше всего его зацепило, что обломок алмазного купола упал на то место, где должен был сидеть он.
— Опять я вытянул верную карту, — сказал он удрученно, почесывая за ухом кота Филимона Второго. — Выходит, зря я надеялся, что утратил эту способность. Хорошо еще, что я не знал этого вашего «чекиста» лично, а то бы совесть замучила.
А потом мы выпили еще, и он предложил мне написать обо всем этом песню и даже название придумал: «Мертвецы на Марсе». Говорит:
— И разоблачим их всех к чертовой матери!
Но я возразил:
— Никого мы не разоблачим. Никто даже и внимания не обратит, решат, что эти наши откровения — поэтический вымысел. Да и вообще, песни я хочу исполнять про живых и на Земле.
Потом мне еще одна идея в голову пришла: связаться с Козлыблиным да похимичить в той его «чумовой игрушке». Я говорю Петруччио:
— Дай‑ка, я от тебя Козлыблину позвоню.
А он — хлоп себя по лбу:
— А я‑то никак вспомнить не мог, что мне все эти твои марсианские хроники напоминают! Когда вас не было, он мне среди ночи позвонил. «Поздравь, — говорит, — я послезавтра тоже на Марсе буду!» — и морда у него от счастья сияет, как начищенный пятак. «Как это так? — спрашиваю. — Что за гон?» — «Да я тут одну игрушку взломал окончательно, а главный бонус в ней — отправка на Марс!» — «Ну, поздравляю, — говорю, — удачи тебе». А сам, конечно, не поверил ни фига, решил, что он переел чего‑то и у него крышу сорвало…
Я тут же позвонил Козлыблину. Но его ДУРдом ответил, что хозяина забрали в армию и он велел передавать всем приветы…
Ох, и нажрались же мы с Петруччио в тот вечер.

Ми
ДИКАЯ ТВАРЬ ИЗ ДИКОГО ЛЕСА

… Мы доверим это только Луне,
Я и кошка серая, кошка серая.
С ней вдвоем идем в ночной тишине,
От привычной усталости, как в полусне…
Из песни «Луна и кошка»

1

Я сказал, величественно воздев палец к потолку:
— Дабы наш будущий Степка вырос нормальным человеком, нужно, чтобы в доме было животное.
Кристина оживилась и предложила:
— Игуана. Я читала, это сейчас модно.
— Дорогая, — произнес я ласково, — ты когда‑нибудь видела игуану?
— Нет, — призналась она.
— Так посмотри, дорогая.
Придерживая животик, она сползла с софы и вышла на кухню, где у нас установлен стереовизор с выходом в Сеть. Вернувшись, спросила покладисто:
— А ты какое животное хотел?
— Я хотел кошку.
— Просто кошку?! — воскликнула она так, словно мое желание было преступным.
— Проще некуда, — подтвердил я, чувствуя, что начинаю злиться.
— Подожди, — сказала она и снова удалилась на кухню. Я понял, что она опять полезла в Сеть. Она что, кошек никогда не видела?!
Вернувшись, она процитировала по памяти:
— "Звери из семейства кошачьих — одни из самых кровожадных и опасных представителей земной фауны…"
— Я не говорю о «звере из семейства кошачьих»! — взорвался я. — Я говорю о кошке! О простой домашней кошке! Зовут которую Мурка!
— Не надо так нервничать, — сказала Кристина. — Это, между прочим, передается ребенку. Я тебя прекрасно поняла. Но ты ведь не будешь спорить, что твоя «простая домашняя Мурка» — представитель семейства кошачьих?! Это‑зверь! Ребенок должен ощущать вокруг себя комфорт и любовь, а ты предлагаешь нам завести зверя…
— О‑о, — застонал было я, но она продолжала:
— Ты не дослушал! Я вовсе не против кошки. Я даже за. Но за слегка очеловеченную кошку. Она должна уметь смеяться.
У меня глаза на лоб полезли.
— Какой ты все‑таки темный, — покачала головой Кристина, наблюдая мою реакцию. — Сейчас это делают элементарно. Генная инженерия.
— Но зачем?!
— Затем, что модно.
— Почему?! — не унимался я.
— Потому что если кошка смеется, то это уже не зверь, а друг.
— Друг человека — собака! — обреченно сообщил я.
— Ненавижу запах псины, — парировала Кристина.
— Вот я и говорю, что нам нужна кошка, — нашелся я.
— Но она должна уметь смеяться, — повторила Кристина, и круг замкнулся.
— Над чем? — спросил я, пытаясь довести ситуацию до абсурда.
— Я откуда знаю? — отозвалась она раздраженно. — Над тем, что смешно.
—  — То есть у нее будет чувство юмора? — спросил я не без сарказма.
— А ты думаешь, оно есть только у тебя? Типичный мужской шовинизм, — заклеймила меня Кристина. — А назовем ее, кстати, Игуана. Это будет стильно. Кошка Игуана. Ты, надеюсь, не против?
— Ладно, — коварно согласился я. — Но модель по каталогу выберу я.
— Выбирай, — великодушно кивнула Кристина. Похоже, ей было наплевать, как кошка будет выглядеть и какой у нее будет характер, лишь бы ее звали Игуана и она умела смеяться. Потому что одно модно, а другое стильно.
— Да, кстати! — продолжал я так, словно внезапно вспомнил. — Игуана — это полное имя, а уменьшительно‑ласкательное — Мурка.
— Что общего между Игуаной и Муркой? — возмутилась Кристина.
— Ничего, — согласился я. — Но так бывает. Например, Александр и Шурка. Что общего? Александр‑Шурка, Игуана‑Мурка, — помахал я руками в такт стишку и закончил, хлопнув в ладоши: — Опля!
Кристина нахмурилась и выдала неуверенно:
— У Александра и Шурки есть общая "р".
— А у Игуаны и Мурки общая "у", — констатировал я.
Кристина помолчала, а затем сказала с сильным нажимом на первое слово:
— ТЫ можешь звать ее, как захочешь.
Сказано это было так, что становилось совершенно ясно: что бы я ни делал в этом мире; это ни для кого не имеет абсолютно никакого значения.
Допрыгался. Но вообще‑то меня такой расклад вполне устраивает.

* * *

Сотрудники фирмы «Семья & очаг» доставили к нам Игуану‑Мурку в большой, выстланной войлоком корзине. Это был хорошенький двухмесячный котенок самой обыкновенной «русской домашней» породы: короткошерстный, серо‑полосатый, с белой звездочкой на носу и белыми «туфельками» на лапах. Я слегка беспокоился, не будет ли Кристина разочарована моим непритязательным вкусом, но встреча нового члена семьи прошла как нельзя лучше. Все уже накопленное, но еще не реализованное Кристиной материнское чувство вылилось на это наше приобретение.
Как она с этой кошечкой сюсюкалась, как носилась! Обзвонила всех друзей и знакомых, взахлеб рассказывая, как ее Игуана не по возрасту умна, как безошибочно она находит отхожее место, и демонстрируя, как та мурлычет при виде нее и хихикает, когда она щекочет ей живот. Кошка же сразу почувствовала себя в доме хозяйкой, непрерывно лазала по шкафам и подоконникам, роняя книги и горшки с цветами и заливаясь при этом ехидным, как мне поначалу казалось, смехом.
Да, лично я к этой маленькой твари относился сперва настороженно. Ну не должна кошка смеяться, убейте вы меня, не должна!.. Однако дни шли за днями, и Мурка все‑таки сумела занять почетное место и в моем сердце. Уж очень она была игривым, добродушным и ласковым существом.
Наши с ней диалоги обычно выглядели так:
— Мурка!
— Мур‑р?
— Кушать будем?
— Мур‑р‑р!
— Рыбку?!
— Хе‑хе‑хе‑хе‑хе!
Никакого чувства юмора у нее, конечно же, не было, смех означал или крайнюю степень довольства, или испуг и растерянность (что порой выглядело, правда, как самоирония). И если раньше я беспокоился, что не смогу относиться к смеющейся кошке как к полноценному животному, то теперь эту мысль отбросил. Наша Мурка была куда более полноценна, чем, например, какой‑нибудь жирный кастрированный перс.
Вернувшись со злополучных марсианских гастролей, группа «Russian Soft Star`s Soul» разбрелась зализывать раны на каникулы неопределенной длительности, но я большую часть времени проводил все‑таки на студии, так как решил посвятить выдавшееся внезапно свободное время давно задуманному сольному проекту. Точнее, его старту, так как дело это обещало быть долгим.
Проект заключался в записи адаптированного для современного слушателя альбома «Битлз» «Abbey Road». Однако, уединившись в студии, многократно прослушав оригинальную версию этого альбома и частично разработав концепцию проекта, я понял, что в одиночку мне не справиться. Прежде всего я позвонил Чучу.
— Привет, — сказал я.
— Здорово, — отозвался он, хмуро глядя на меня со стереоэкрана.
— Ты не мог бы зайти сегодня в студию, кое в чем мне помочь?
— Когда? — В его интонации отчетливо слышалось, что зайдет он вряд ли.
— Вечером.
— Вечером? — зачем‑то переспросил Чуч. — Не, вечером точно не смогу. Вечером мне свинью Афраймовича нужно кормить.
— Не такой уж он, по‑моему, свинья, — пожал я плечами. — Ты ему что, ужин в кабаке проспорил?
— Ничего я не проспорил! — обиделся Чуч. — Мне не «кого» свинью надо кормить, а «чью» свинью.
— У Вороны что, есть свинья? — спросил я, поражаясь, зачем нашему коммерческому директору смогло это понадобиться. Или он предчувствует, что скоро все мы будем голодать? Он — директор, ему положено смотреть вдаль, за горизонт…
— Я и сам удивился, — откликнулся Чуч. — Он ее на даче, в погребе держит. Если со мной съездишь…
Но договорить он не успел. Разговор был прерван вмешательством в режиме «экстренный вызов». На экране возникло рассерженное лицо Кристины.
— Ты домой собираешься?! — гневно воскликнула она. Сидевшая у нее на плече Мурка, увидев меня, тихонько захихикала от радости. Я тоже не удержался от улыбки.
— Ты находишь ситуацию забавной? — грозно спросила Кристина. — Да нет, это я так…
— У меня проблемы. Точнее, у НАС проблемы, — сделала она ударение на слове «нас». — Меня кладут на сохранение. Прямо сейчас. Ты срочно должен быть дома. Не могу же я оставить нашу кошечку одну. Хотя с тобой ей вряд ли будет веселее и безопаснее.
Логики в этом заявлении было мало, тем более что Мурка уже вымахала в настоящую кошку‑подростка, и, живи мы в деревне, она, наверное, уже ловила бы мышей. Но лучше Кристине сейчас не перечить, я это понимал и не роптал. В конце концов, она, испытывая всевозможные трудности и неудобства, вынашивает моего ребенка, и как минимум на этот период можно ей позволить капризничать и всячески помыкать мною.
— Хорошо, — отозвался я. — Уже еду.

* * *

Перезвонив Чучу и обо всем договорившись, я примчался домой и повез Кристину в стационар. Мурка была тут же, при нас, на заднем сиденье экомобиля в специальном «домике для кошки» (по сути, слегка облагороженной клетке).
— Учти, — наставляла меня Кристина, — Игуана не любит молоко. Это заблуждение, что все кошки любят молоко. Нет, если тебе, конечно, наплевать на меня, ты можешь дать ей молоко, и она его, конечно, вылакает. Но на самом деле она его не любит… И не вздумай выпускать ее из домика на улице или в машине. Если она потеряется, я этого не переживу. Это только говорят, что кошки всегда находят свой дом, а на самом деле…
Я старательно пропускал все эти бредни мимо ушей, списывая их на вполне естественные волнение и тревогу. Наконец, мы добрались до больницы, и я с рук на руки передал Кристину докторам. Я честно беспокоился и за нее, и за почти не существующего еще на белом свете Степку, но, усаживаясь обратно в машину, я все же почувствовал определенное облегчение.
Перво‑наперво я открыл «кошачий домик» и позвал: «Кис‑кис‑кис!» (Действие, запрещенное Кристиной под страхом смерти как унижающее кошачье достоинство.) Мурка с готовностью запрыгнула мне на плечо и заурчала прямо в ухо. Затем, как мы и договорились с Чучем, я отправился за ним.

2

— Прикинь, я сперва подумал, что Аркаша на жополете улетел, — сообщил мне Чуч, когда мы, набирая высоту, уже мчались в указанном им направлении — в сторону Мытищ.
— На чем, на чем? — не поверил я своим ушам и от неожиданности так дернул штурвал, что нас даже слегка тряхнуло. «Хо‑хо», — прервав мурлыкание, сказала мне в ухо Мурка. Я подозрительно на нее глянул: что, чувство юмора прорезалось? Но нет, это была простая реакция на сотрясение, из‑за которого она чуть не слетела с моего плеча и больно в него вцепилась.
— Дело было так… — начал Чуч.
Я врубил автопилот, осторожно снял Мурку, перегнувшись через спинку, положил ее на заднее сиденье и погладил, чтобы не обижалась. Она благодарно потерлась мордой о мою руку. Все‑таки она прекрасно меня понимает. В отличие от некоторых. Я вернулся к штурвалу и снова взял управление на себя. Чуч там временем продолжал:
— … Позвонил он мне и говорит: «Сережа, мне сэ‑сэ‑сэ‑срочно нужно отлучиться. Де‑де‑ловые партнеры вызывают. Будь так любезен, покорми у меня на да‑да‑даче свинью. Это недолго, — говорит, — у меня жо‑жо‑жо‑жо полет короткий, я скоро буду…» Я потом уже понял, что на самом деле он сказал «у меня же полет короткий», но тогда я так услышал. Сильно удивился. И свинье, и жополету. Ну, думаю, видимо, чем жополет короче, тем он быстрее. Но спрашивать не стал, неудобно как‑то.
— Болван ты, Чуча, — не выдержал я, уверенный, что все это он сочиняет для смеха. — Жополет‑то ты выдумал, это понятно, а свинью?
— Что свинью?
— Есть свинья или нет?! — рассердился я. — Если ее нет, какого черта мы летим за город?!
— А я откуда знаю? — непонимающим взглядом уставился на меня Чуч. — Есть, наверное. Аркаша только вчера улетел, я сегодня первый раз туда еду.
— И ты не спросил его, зачем ему свинья?
— Не спросил. Он мне своим жополетом все мысли перебил.
— Ну а что он тебе все‑таки сказал, ты можешь точно припомнить?
— Сказал, что свинья дикая, опасная, что надо быть осторожным, ни в коем случае в погреб не спускаться. Скинуть жратву и сваливать.
— Бред какой‑то, — покачал я головой. — Афраймович и свинья… Еврей‑животновод. Это как гений и злодейство. Да он тяжелее доллара в жизни ничего в руках не держал. А тут, понимаешь, подсобное хозяйство какое‑то…
— Не говори, — поддержал меня Чуч. — И зачем Аркаше свинья? У него же столько бабок, захотел бы, табун свиней себе купил.
— Табун бывает лошадей, — поправил я.
— Слушай, — Чуч сделал большие глаза, — а может, он ее любит, свинью эту?
— В смысле… Э‑э… Вожделеет?
— Ну. В этом самом.
— Да брось ты. Что за дурацкие выдумки. Он в своей Розе души не чает. Ты вспомни только: «Розочка, миленький мой дружочек, будь так добра, подай мне, пожалуйста, крылышко…»
Мы усмехнулись. Жена у Вороны была дородной теткой с явно выраженными усиками под горбатым носом, но жили они душа в душу.
— Может, он ее любит в другом смысле? — предположил я, — Как мы с Кристиной вот эту дикую тварь из дикого леса, — и я через плечо указал большим пальцем на Мурку. — Мало ли какие у людей заскоки бывают.
— О! Киска! — удивился Чуч, посмотрев в указанную сторону. Куда он глядел раньше, я не знаю. — Симпатичная! — Он дотянулся до Мурки и пощекотал ей живот.
— А‑ха‑ха‑ха‑ха!.. — отреагировала та, заваливаясь на бок. Чуч отдернул руку и неодобрительно покосился на меня.
— Да. Всякие у людей заскоки бывают, — согласился он. — Хотя нам‑то какая разница? Покормим свинью — и на студию. — И добавил, сверившись с клочком бумаги, который всю дорогу теребил в руках: — Вроде, кстати, подъезжаем.

* * *

Это был очень приличный двухэтажный каменный домик с черепичной крышей и садом, обнесенным невысоким штакетником, который скорее обозначал границы, нежели защищал от чьего‑то вторжения. Бросив экомобиль на обочине возле калитки, мы направились туда. Кошка осталась в машине. В саду обнаружились баня и сарай, в котором по легенде и находился погреб.
Чуч отомкнул такой же, что и на калитке, висячий замок, и мы вошли в сарай. Я пошарил по стене у косяка, но никаких признаков выключателя не обнаружил.
— Тут нет электричества, он предупреждал, — сообщил Чуч. — В доме есть, а в сарае нету. Открой‑ка дверь пошире, а то совсем ничего не видно. Та‑ак. Вот он, люк, возле стенки.
Чуч нагнулся, ухватился за ручку и со скрипом поднял тяжелую крышку. Раздался щелчок, Чуч отпустил крышку, но та осталась открытой.
— Во, — одобрительно кивнул Чуч. — Он мне говорил, что крышка фиксируется. Удобно. Молодец, Аркаша. Хозяйственный мужик.
По сараю распространился тяжелый органический запах. Запах большого животного, помоев и испражнений.
— Брр, — передернул плечами Чуч. — Так. Быстрее скинуть все, что нужно, и сматываться.
Я искренне разделял с ним это желание. Он пошарил на полке.
— Ага, вот и комбикорм, — сказал он, распаковывая большую картонную коробку, потом стал вынимать из нее брикеты и сбрасывать в погреб. — Достаточно, — продолжал он комментировать свои действия. — Теперь злаки, — говоря это, он вскрывал какие‑то пакеты и высыпал в погреб их содержимое. Снизу послышалась тяжелая возня, звяканье и утробное похрюкивание.
— Ты там видишь что‑нибудь внизу? — спросил я Чуча, оставаясь у входа.
— Не, тьма кромешная.
— Что ж он животное в темноте‑то держит? Зеленых на него натравить некому, что ли?
— Не знаю, — откликнулся Чуч. — Может, он ее туда только на время отъезда засадил, для простоты. А вернется, снова на свет божий выведет.
— Наверное, — согласился я.
— Что‑то я еще забыл ей дать, — сказал Чуч неуверенно.
— Может, воду?
— Нет. Воды, Ворона сказал, у нее там достаточно. Что‑то другое. У меня на бумажке все записано, а я ее в машине оставил.
— Я схожу, — с готовностью предложил я, так как дышать этим смрадом мне уже надоело.
— Давай. Я жду, — согласился Чуч. — Только быстрее. Воняет.
Это точно. Это он тонко подметил.
Подходя к машине, я услышал приглушенный запертой дверью дикий кошачий крик:
— М‑мя‑ау‑у!!!
Что за чертовщина? Я приоткрыл дверцу. В тот же миг Мурка, тревожно прижав уши к голове, выскользнула на землю и, по‑охотничьи приникнув к ней, метнулась сквозь траву за калитку, в сад.
— Мурка! — заорал я и ринулся за ней. — Ёлки‑палки! Кыс‑кыс‑кыс!!!
Кристина мне точно голову откусит! Как самка богомола.
О траектории движения кошки я мог догадываться только по шевелению травы. Стелясь по земле, она неслась прямиком к сараю. Я не успел преодолеть и половину этого пути, как увидел, что кошка, на миг выскочив на открытый пятачок перед сараем, влетела внутрь.
— Где она?! — воскликнул я, вбегая за ней. Чуч стоял на пороге.
— Там, — сказал он и ткнул палацем в сторону люка. — Слышишь?
И я услышал. Звуки оттуда раздавались ужасающие. Рев, вой, писк, хрюканье, мяуканье, металлический звон и скрежет. Мы напряженно вслушивались и всматривались во тьму, и по спине у меня бегали мурашки. Внезапно Мурка вынырнула из люка и, истерически хохоча, стала кататься по полу сарая.
Я рванулся к ней, но она шарахнулась в сторону, глянув на меня безумными, полными отчаяния глазами, и юркнула обратно под пол. И вновь там началась дикая возня. Да что же это такое?! Что за дьявольщина там происходит?!
— Нужен свет! — крикнул я. — В доме есть переноска?!
— Не знаю! — откликнулся Чуч. — Сейчас! — и исчез.
Переноска должна быть! Или хотя бы фонарик! Блин, да ведь у меня у самого в багажнике есть фонарь!
Чуч появился снова, а не было его, наверное, не больше пяти секунд.
— У меня от дома‑то ключа нету! — крикнул он расстроено. — Только от калитки и от сарая!
Болван! Я разрывался надвое: бежать к машине за фонарем или стеречь, когда кошка снова выскочит из погреба? Если она еще жива! Никогда я не слыхивал, чтобы кошки воевали со свиньями…
Я уже решил бросить Чучу ключи, чтобы за фонарем сбегал он, как Мурка появилась снова. Она подволакивала правую заднюю ногу, так что нет ничего удивительного в том, что я тут же легко поймал ее. Прижимая кошку к себе, я поспешил наружу. Она билась у меня в руках и все так же нервно похохатывала. Я бегом понес ее к машине.
— Как она?! Что с ней?! — еле поспевал за мной Чуч.
Тут только я заметил, что у Мурки не хватает одного уха, а у меня вся рубашка мокрая от крови.

* * *

— Никакая у него там не свинья, — угрюмо сказал Чуч, крепко держа кошку за лапы, пока я заливал рану йодом из бортовой аптечки и бинтовал ей голову.
— А кто?
Кошка сдавленно мяукала. Еще бы. Щиплет, наверное. Бедняга. Но страшного ничего. Завтра же свожу ее в центр регенерации, и ей за час нарастят новенькое ухо. Дорого, конечно, зато Кристина ничего даже и не заметит. Главное, кошка у меня.
— Не знаю, — откликнулся Чуч. — Что‑то жуткое.
Это я и без него понял. Честно говоря, даже тут, сидя в машине, в отдалении от таинственного сарая, я чувствовал себя довольно неуютно. Тем более что на поселок уже наползала вечерняя мгла.
Закончив операцию, я запихал бедную Мурку в домик и запер его снаружи. Сел за штурвал, выпрямился. Вздохнул. Потом сказал:
— У меня в багажнике есть фонарь. Мы помолчали.
— Пойдем? — продолжил я.
— Смотреть? — уточнил Чуч, как будто что‑то было сказано не ясно.
— Ну, — кивнул я.
— Честно говоря, не хочется, — признался он.
— Не пойдем? — снова спросил я.
Чуч вздохнул точно так же, как и я, минуту на‑, зад, и отозвался:
— Куда же мы денемся?
… Это был хороший дорожный фонарь, как и аптечка, входящий в комплектацию экомобиля. Он мог работать в двух режимах: с красным фильтром он превращался в аварийный сигнал, а без фильтра — просто освещал путь.
Смеркалось. Мы добрались до двери сарая и немного постояли, прислушиваясь. Тишину прерывали только звонкие цикады. Какой тут все‑таки воздух! Я глубоко вздохнул. Как в последний раз… Тьфу ты! Я потянул дверь. Когда мы входили в сарай двадцать минут назад, я и не заметил, как страшно она скрипит.
Мы вошли. Теперь, в свете мощного фонаря, мы отчетливо увидели весь тот хлам, что громоздился тут на полу и на полках. Только рам от велосипедов было, наверное, штук восемь. Постояв на пороге, мы переглянулись и двинулись к погребу. Поравнялись с ним, и я решительно направил луч вниз. И почувствовал, как по моим волосам пробежал легкий ветерок.
Да, размером эта тварь была с добрую свинью, даже, пожалуй, побольше. Но это была крыса. Самая настоящая гигантская крыса. Задними лапами она стояла на земляном полу, а передними на нижней ступеньке деревянной лестницы и, задрав голову, смотрела вверх, прямо на нас, чуть щуря от света и без того маленькие злобные глазки. Самым омерзительным мне почему‑то показался ее огромный голый розовый хвост.
Первым моим побуждением было бежать отсюда сломя голову. Но тут я заметил цепь. Крыса была закована во что‑то вроде металлической шлейки, крест‑накрест сходящейся ,у нее на спине, а от места пересечения в глубь погреба тянулась стальная цепь. Я проследил за ней взглядом. Она шла к торчащей из стены скобе. Крысинде (так я сразу назвал про себя животное) никак не выбраться оттуда.
Не скажу, что мне стало от этого легче, но страх сделался не таким острым и частично даже заменился любопытством. Что это за тварь такая и откуда она тут? Зачем она Афраймовичу и для чего он ее держит? И что это за блестящие желтые лепестки, которыми усыпан пол вокруг нее?
Внезапно, звякнув цепью, Крысинда, откинув хвост, как‑то совсем не по‑звериному уселась на задницу, освободив этим передние лапы, и стала походить на уродливого большемордого кенгуру‑мутанта. После этого, быстро делая передними лапами какие‑то сложные пассы и продолжая смотреть на нас, она принялась громко похрюкивать, пощелкивать и попискивать.
— Она что‑то говорит нам! — прошептал Чуч, глядя на меня точно такими же дикими глазами, какими чуть раньше смотрела на меня Мурка.

3

У меня же мелькнула мысль, что Крысинда колдует. Ведь мы находимся в сказке. В страшной сказке. И сейчас королева подземного царства Крысинда скажет заветное заклинание, оковы спадут, и она, в два прыжка преодолев деревянную лестницу, вонзит мне в горло свои огромные, острые, как кинжалы, зубы…
Но ничего этого не случилось. Крысинда похрюкала, пощелкала, попищала и испытующе уставилась на нас.
— А по‑русски? — спросил Чуч хрипло.
— Ду ю спик инглиш? — поддержал его я, чувствуя себя полным идиотом. — Шпрехен зи дойч? Парле ву франсе?
— Да нет, — с явным облегчением сказал Чуч, — ни фига она не разговаривает. Откуда у нее мозги, это же крыса. Здоровенная, но крыса.
— Ну, Афраймович, ну, урод, — покачал я головой. — Зачем она ему понадобилась? — Я уже почти на сто процентов был уверен, что этот монстр выращен для каких‑то нужд искусственно, с использованием достижений биотехнологии.
— Может, дом сторожить? Вместо собаки, — предположил Чуч.
— Он бы ее тогда не держал в погребе, — возразил я.
— А может, просто они с Розой ее так любят, что кормили, кормили и выкормили?..
В этот миг с Крысиндой случился новый приступ красноречия. Она заверещала, захрюкала, потом вытянула вверх одну переднюю лапку… Раздался легкий хлопок, и в когтях у нее что‑то золотисто блеснуло, отражая свет фонаря.
Я пригляделся. Монета! Это была монета или, может, даже медаль! «Дзынь!» — звякнула она, упав, и я понял, чем усыпан в погребе пол.
Все‑таки колдует!
— Вот она зачем Вороне, — глухо произнес Чуч, а потом, схватив меня за рукав, потащил к выходу. — Пошли отсюда! Пошли быстрее!
— Ты чего?! — попытался я вырваться.
— Пойдем, пойдем, — не отставал он. — Чует мое сердце, тут опасно!
Это я и без него знал… Но позже мне пришлось признать, что Чуч, скорее всего, спас в тот момент нас обоих. Но тогда я не мог его понять. Да, опасно, но мы же чувствовали это и раньше и все‑таки пошли сюда с фонарем… Однако он силком выволок меня из сарая, нацепил замок и потащил к экомобилю, непрерывно повторяя:
— Мы ничего не видели, ничего не слышали! Это все не наше дело! Покормили и домой!
— …Ну и чего ты так завелся?! — спросил я, уже сидя в машине с выключенными фарами и видя в свете бледной луны, как от страха у него стучат зубы.
— Поехали, поехали, — сказал он настойчиво. — Поехали!
— Нет, подожди…
— Мяу, — жалобно напомнила о себе Мурка. Бедная кошка. Что она должна была почувствовать, увидев Крысинду… Но какая же она притом отважная!
— Посмотри на нее, — сказал я Чучу, вытянул руку назад и, просунув сквозь прутья пальцы, ласково почесал ей бок, — и успокойся. Здесь мы в полной безопасности. — Я и сам не верил в то, что говорю. — Убежать мы всегда успеем.
Я не сразу осознал, почему я не хочу уезжать. Но потом понял. Если я поверю в то, что Крысинда и впрямь волшебница, создающая золото из ничего, мне придется поверить и во всю прочую мировую чертовщину и мистику, которую я всегда считал враньем. В лешего, в колдунов, в вампиров, в черта лысого и не знаю еще во что. Ведь я не смогу заставить себя забыть увиденное. И тогда я буду бояться всю жизнь.
— Мы должны разобраться в том, что здесь происходит, — сказал я. — Быстро и без паники. Как Мурка.
— Мурке твоей ухо оттяпали, хорошо еще, что не голову, — заметил Чуч. — Давай лучше потом у Вороны спросим…
— Так он тебе и расскажет. «Вам по‑по‑показалось», — изобразил я.
— Ну и хорошо, если показалось, — отозвался Чуч.
— Но нам НЕ показалось, — возразил я с нажимом. — И ты это знаешь.
Чуч вздохнул. Похоже, он почти успокоился.
— Ну и что ты предлагаешь? Что будем делать? — спросил он.

* * *

Это был хороший вопрос. Еще бы иметь на него такой же хороший ответ…
— Давай рассуждать, — предложил я, — Давай, — отозвался Чуч насмешливо. Выждал паузу и продолжил: — Ну? Рассуждай. Что ж ты не рассуждаешь?
— Сейчас начну! — сердито отозвался я. — Сейчас!..
Но в голову как назло не лезло ни единой толковой мысли. Неожиданно мне помог сам же Чуч.
— Слушай! — воскликнул он. — А вдруг Ворона никуда не улетал?!
— Где же он тогда?
— Там! — Чуч ткнул пальцем в сторону сарая. — Он — оборотень! Он научился делать из воздуха золотые монеты, но при этом он превращается в крысу!
— Почему?! — поддался я его возбуждению. — Почему превращается?!
— Таково условие заклятия! — заявил Чуч с интонацией, не предполагающей возражений. — Но ему надо, чтобы его кто‑то кормил, вот он и попросил меня.
— Зачем? — усомнился я. — Наложил бы там, внизу, тонну своего комбикорма, и не надо было бы ему ни о чем тебя просить, рисковать.
— А он ничем не рисковал, потому что знает, что я не любопытный…
— Если бы не Мурка, я бы тоже не полез, — согласился я.
— А Мурку он не мог предвидеть, но это все — во‑первых, — продолжал лихорадочно развивать мысль Чуч. — А во‑вторых, когда он становится крысой, он теряет разум. Недаром он цепью приковывается: чтобы не сбежать! И он бы стал жрать, не останавливаясь, и все, что припас, за раз сожрал бы и потом бы голодал. Или даже помер бы от заворота кишок! Потому его и надо кормить понемногу!
— Да, — согласился я. — Все логично. Однако от того, что Крысинда не королева подземного царства, а оборотень‑Афраймович, мне легче не стало. Если мы живем в мире, где возможно такое, то возможно и…
Но представить, что возможно еще, я не успел.
— Смотри! — вдруг заорал Чуч, указывая на небо.
Только что там не было ничего, но вот уже висит над Аркашиной усадьбой, мерцая ровным голубым свечением, конкретная летающая тарелка.
— Поехали отсюда! — потряс меня за плечо Чуч.
Я послушно повернул ключ, но двигатель не отреагировал.
— Не заводится, — прошептал я.
— Попробуй еще, — так же шепотом попросил Чуч.
— Бесполезно, — помотал я головой. Я свою машину знаю. Она с пол‑оборота заводится, а раз не завелась, значит, дело швах, значит, на нее действует какое‑то поле, которое исходит от тарелки.
— Давай сидеть смирно, — шепнул я, — может, пронесет.
Тарелка плавно и бесшумно опустилась во двор и встала на три выдвинувшиеся при посадке ноги высотою примерно с человеческий рост. Затем из ее днища на землю опустилась площадка, на которой мы увидели три фигуры: двух гигантских крыс и абсолютно голого Аркашу Афраймовича. Похоже, руки у него за спиной были связаны.
Я услышал, как позади меня зашипела Мурка. Я покосился на нее. В льющемся от тарелки свете было хорошо видно, как она выгнула спину и распушила свою короткую шерстку. Только бы она не начала орать. Хотя в экомобиле звукоизоляция и хорошая, но все‑таки…
Затаив дыхание, мы с Чучем продолжали наблюдать за происходящим. Чуть пригнувшись, крысы на задних лапах вышли из‑под тарелки и, грубо толкая Ворону впереди себя, как и следовало ожидать, направились к сараю.
У двери они на миг замялись. Полыхнула вспышка, и безумная троица вошла в сарай. А через несколько минут три фигуры из сарая вышли обратно. Но нет! Теперь все три фигуры были крысиные!
Они погрузились обратно в тарелку, и та, так же плавно, как и опускалась, стала подниматься в небо. Посадочные ноги втянулись в брюхо… Р‑раз! И тарелка исчезла. И вместе с нею мгновенно исчезло чувство опасности, которое, как оказалось, неощутимым фоном давило на меня все это время. С Чучем, по‑видимому, случилось то же самое. Мы переглянулись, и я потянулся к дверце, но Чуч поймал меня за руку:
— Стоп! — сказал он. — Давай выждем. Десять минут.
Мы уставились на часы. Ровно через десять минут мы выскочили из машины и кинулись в сад, к сараю. Вместо замка на уключине висел бесформенный кусок оплавленного металла. Мы распахнули дверь, и я посветил внутрь. Наверху Аркаши не было — ни живого, ни мертвого. Мы бросились к погребу и, упав на животы, сунули головы в люк…
Голый Афраймович прикрыл глаза, защищая их от яркого света фонаря. Металлическая шлейка крест‑накрест охватывала его тело, и цепь от нее уходила и глубь погреба.

* * *

— О! — воскликнул он, когда его глаза привыкли к свету. — Ре‑ре‑ребята! Как славно! По‑по‑помоги‑те‑ка мне!
Мы опять переглянулись и сразу поняли друг друга.
— Сперва, Аркаша, ты нам все расскажешь, — сказал я. — А не расскажешь, останешься сидеть тут.
— Да что тут рас‑рассказывать, — бряцая цепью, отозвался Ворона жалобно и в то же время хитро. — Жа‑жа‑жадность фраера сгубила. Обычные бандитские разборки. Да по‑по‑помогите же вы мне!
— Ой ли? — усмехнулся Чуч. — Видели мы твоих «бандитов».
— Это же инопланетяне! — не выдержал я, — Они не‑не инопланетяне, — покачал головой Ворона и удрученно вздохнул, видно, осознав, что навешать нам лапши на уши не получится. — Они из дру‑другого мира, но не инопланетяне.
— Какая разница?! — поразился я. — Это ведь все равно контакт с иной цивилизацией! Почему никто до сих пор ничего о них не знает?!
— Они в этом пока не за‑заинтересованы, — ответил Ворона. — Они пред‑предпочитают теневую экономику. Меня это тоже ус‑устраивает. — Волнение отступало, и он заикался все меньше. — Меня и еще кое‑кого.
— На цепи сидеть тебя устраивает?! — язвительно спросил Чуч.
— Такие разборки есть естественное продолжение теневой экономики, — отозвался Афраймович, — как война — естественное про‑продолжение политики. Нежелательное, но ес‑ес‑естественное. Сам виноват. Хорошо хоть живым оставили.
— У них там, что, атомная война была и выжили только крысы? — догадался я.
— Не‑не‑не знаю, не интересовался, — отозвался Аркаша.
— А чем ты интересовался?
— Ничем. Чем меньше знаешь, тем лучше. Это бизнес. Вот, — он поднял с пола монету. — Зо‑золото. Даже собирать не стали, оставили. Не бог весть что, конечно, но все‑все‑таки…
— Слушай, но если эта крыса такая волшебница, почему она не могла сама освободиться?
— Она умеет только это, — ответил Аркаша, продолжая держать в руке монету. — Узкая спе‑специализация. Да помогите же вы мне! — взмолился он. — Тут хо‑холодно, а я голый!
И мы наконец сжалились. Все ж таки коммерческий директор. Нам с ним жить. Нашли ножовку, спустились, распилили цепь… И ничего он нам больше не рассказал, только благодарил.
Золотые монеты собрали и разделили поровну. Это нас не красит, скажете вы, а я отвечу: но и ничуть не порочит. Если золото есть, надо его разделить. Аркаша нашел в сарае и натянул на себя какие‑то рваные джинсы, Чуч одолжил ему свой джемпер, и я развез их по домам. Утро вечера мудренее.
— … Игуаночка, миленькая, как тебе живется без меня?! — прижимая кошку к груди, запричитала Кристина, когда на следующий день я заехал в стационар, проведать ее. Мурка хихикнула, потерлась о ее щеку новеньким свежерегенерированным ухом и замурлыкала.
— Этот тип не обижает тебя? — указав на меня пальчиком, спросила Кристина и тут же объяснила мне причину своей тревоги: — Она такая беззащитная. Она совсем еще котенок.
Я согласно кивнул, но при этом незаметно подмигнул Мурке. Наша с ней тайна о ее «беззащитности» умрет вместе с нами.
— Бедная! — всхлипнула Кристина.
Видела бы она ее вчера…
Кстати. «Бедная»… Вчерашнее золото уже лежит на специальном счете, торжественно названном мною «Муркин Фонд». Отвага и преданность должны вознаграждаться. Вы спросите меня, зачем Мурке деньги? Поинтересуйтесь лучше у нее. Во всяком случае, когда об этом фонде я рассказывал ей, она довольно похохатывала. Да хотя бы чтобы уши восстанавливать, если что… Опять же и котята могут случиться.
«Бедная»?.. Лично я еще ни разу не встречал такую респектабельную кошку, как наша Мурка. Но это тоже — наша с ней тайна.
Наша и больше ничья.

Фа
МАСКА

… Раз это нужно,
пусть он спит с тобой,
Раз нужно, пусть он делит
землю с тобой,
Но я, я буду петь для тебя,
Но только я буду петь для тебя,
И я, я буду водить тебя
в небо с собой…
Из песни «О, да!»

1

Отчего‑то мнилось мне, что стоит отвлечься от повседневных дел, как мое сознание немедленно примется генерировать и фонтанировать. Каникулы, однако, были уже на исходе, а сольный проект еле‑еле сдвинулся с мертвой точки. Фонтанировать сознание не спешило.
А в среду вечером, как раз в тот момент, когда мне только стало казаться, что у меня начинает что‑то вырисовываться, в студию позвонил Чуч. Сердобольно глядя на меня с экрана, он вместо приветствия спросил:
— Ну как фонтан?
— Фонтан сочится, — сдержанно откликнулся я.
— Ну‑ну, — кивнул Чуч. — А радостное известие услышать хочешь?
По его интонации я легко догадался, что известие отнюдь не радостное, потому сказал честно:
— Не хочу.
— А придется, — сказал Чуч. — Послезавтра летим в Австралию.
— Шутишь?! — не поверил я своим ушам.
— Если бы. Неожиданное, по‑по‑нимаешь, предложение. На‑настолько выгодное, что Аркаша не смог от‑отказаться.
— А меня спросили?! — озверел я так быстро, что даже сам удивился.
— А чего ты на меня‑то орешь?" — озверел в ответ Чуч.
— А на кого мне еще орать?! — ответил я резонно.
— На кого хочешь ори, только не на меня, понял?! На Аркашу, например, ори, понял?!
Прекрасно сознавая слабость своей позиции и от этого раздражаясь еще сильнее, я упрямо гнул свое:
. — Про Австралию мне не он сказал, а ты!
— Болван! — сказал Чуч мрачно и отключился.
Нужна мне ваша Австралия, как собаке пятая нога. Бывал я уже там. У меня еще и тапочки австралийские не износились. Из шкурок сумчатой белки.
И тут же на связь вышел наш замечательный «худрук» Петруччио. Я сразу подумал о том, что, не посовещавшись с ним, Аркаша никогда не принял бы решение о внеплановых гастролях.
— Ну как? — спросил Петруччио.
— Фонтан?! — свирепо откликнулся я.
— Что это с тобой, дружок? — удивился он.
— Кенгуру тебе дружок, — огрызнулся я.
— Ого?! — удивился Петруччио и тоже сразу отключился.
Значит, точно виноват, раз даже не попытался выяснить, почему я на него наехал.
… А через день, при посадке в гравилет, с неприязнью на него смотрел уже не только я, но и все прочие эрэсовцы. Дело в том, что у нас в группе есть правило: подруг, невест и жен на гастроли не брать ни при каких обстоятельствах. Если ты по ходу дела обзавелся подружкой из числа группиз, тебя никто не осудит, но никаких женщин из дому.
Смысл в этом правиле заложен глубокий и практический, ведь с каждым из нас в турне может случиться какое‑нибудь приключение той или иной степени романтичности. И нам вовсе не нужны женские глаза, женские уши и женские языки, которые вместе с нами вернутся домой.
Так вот. Петруччио явился на посадку под руку с девушкой. Впрочем, хотя он и слыл гением‑одиночкой, сперва мы не придали этому особого значения, ведь всех нас кто‑нибудь провожал. Правда, мы не могли не заметить, что его спутница удивительно хороша. Совсем юная, с большими синими, как будто бы чуть испуганными глазами на тонком смуглом лице и с пепельными волнистыми волосами до плеч.
Но вот мы поднялись в салон, наши провожатые остались на перроне… А Петруччио вошел в гравилет вместе со своей дивой! И это уже ни в какие ворота не лезло. Мы, конечно, не могли устроить разборки прямо тут же, у девушки на глазах, но сверлили Петруччио многозначительными взглядами. Он же сидел в кресле, потупившись и делая вид, что ничего особенного не происходит.
Но надо отдать ему должное, демаркационную линию он перешагнул первый. Когда гравилет, выйдя в стратосферу, набрал скорость и мы смогли расслабиться, Петруччио громогласно объявил:
— Эй, все! Это Ева. Вопросы есть?
Мы переглянулись. Вопросы у нас были, но задать их ему хотелось бы конфиденциально.
— Нет вопросов, — констатировал Петруччио, — тогда представьтесь ей сами.
И мы начали было называть себя, но девушка прервала нас с трогательной простотой:
— Незачем затруднять себя. Я знаю ваши имена. Я ваша давняя фанатка.
Пока она говорила, я загляделся на нее. Черт побери, ну где Петруччио откопал этого синеглазого ангела?! Ни единого изъяна не видел я в ее лице, не было оно к тому же ни слащавым, ни вульгарным, ни холодным, ни манерным. Просто красивый человек, который прекрасно об этом знает, но не придает этому факту значения большего, чем он того заслуживает…
— Петя сказал мне, — продолжала она, — что вы будете против, но я убедила его взять меня с собой. Прошу прощения. Я не стесню вас. Обещаю.
Я набрал в грудь воздуха, собираясь рассыпаться в уверениях, что, мол, ей вовсе не о чем беспокоиться, что она никак не может нас стеснить и что даже наоборот, сам факт ее присутствия рядом значительно облегчит нашу жизнь… И я уже было открыл рот, чтобы произнести эту или какую‑то похожую галиматью, как услышал, что меня опередил Чуч:
— Что вы, что вы, Ева, мы только рады… И это наш тормоз, наш грубый и неотесанный вокалист‑подкладочник?!
— Лично я с удовольствием составлю вам компанию, — вторил ему Пилецкий, масляно прищурив глазки.
— Не думаю, что это очень уж интересное предложение, — заметил Чуч, нехорошо глянув на Пилу. Но тот, пропустив эту колкость мимо ушей, продолжал:
— Австралию я знаю как свои пять пальцев, а Сидней — буквально мой дом родной. Уверен, Ева, мое общество принесет вам массу сюрпризов.
Я почувствовал, что ревную. Сильно. Видно, то же почувствовал и Чуч, потому что сказал, глядя на Пилецкого еще более недобро:
— Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела.
Тот парировал, говоря с нажимом:
— Рано КОШЕЧКА запела, как бы ПТАШЕЧКА не съела.
Петруччио молчал, но выглядел несчастным. В воздухе отчетливо пахло бедой. Женщина на корабле. Обстановку разрядила сама Ева. Обведя нас взглядом понимания и одарив открытой доброжелательной улыбкой, она сказала крайне многозначительно:
— Вот только давайте не ссориться из‑за меня. Уверяю вас, хорошо будет всем.
Никто из нас не понял, что конкретно сулят нам эти слова, но продолжать открытую или завуалированную пикировку Чучу и Пилецкому стало уже как‑то неловко. Мне же показалось, что взгляд Евы на моем лице задержался дольше, чем на остальных.
За все это время ни слова не вымолвил из нас только техник Боб, впрочем, я всегда подозревал, что он равнодушен к женским чарам.

2

Пятизвездочная сиднейская гостиница «Plaza» оказалась жилищем вполне приемлемым. Нас давно уже трудно удивить комфортом, а вот разозлить какими‑то недостатками труда не составляет. Но на этот раз придраться было не к чему. Разве что к отсутствию разнообразия: каждому из нас предоставили роскошные, но абсолютно одинаковые трехкомнатные апартаменты в конце коридора на шестнадцатом этаже.
Только по прибытии мы узнали, что играть будем не для свободного, а для корпоративного зрителя: свой двадцатилетний юбилей отмечает один из мощнейших оплотов ННТР — компания «Intelligent Australian Robots». Обиднее всего, что, оказывается, мы узнали об этом самыми последними, а в прессе (которую никто из нас не читает) уже давно муссировались слухи о нашем участии в этих торжествах.
Честно говоря, не любим мы такие дела. Когда зритель сам покупает билет на концерт, это его выбор, и он его ценит. А вот когда он приходит на готовое, доволен выбором начальства бывает далеко не всегда и на сцену смотрит порою пренебрежительно.
Нас, однако, никто не спрашивает. Да, собственно, даже если бы и спросили, мы все равно не отказались бы, ведь наш гонорар за этот концерт равняется пяти обычным. Работа. Но настроение у всех было паршивое. Все мы прекрасно знаем, что популярный музыкант — не только повелитель толпы, но и ее раб, он — и король, и шут одновременно. И все же противно, когда тебе лишний раз напоминают об этом.
Лично у меня настроение паршивое было еще и из‑за Евы. Я постоянно ловил на себе ее заинтересованные, если не сказать многозначительные, взгляды, но она всегда, как привязанная, ходила под ручку с Петруччио.
В первый день нас свозили на экскурсию. Сперва в пустыню, где мы общались с. голыми и губастыми, как Чуч, аборигенами. Аборигены спели нам немузыкальную песню и сплясали неказистый танец. В процессе танца один из аборигенов подскочил к Петруччио с Евой и вымазал их волосы чем‑то темным и пахучим, многозначительно рявкнув:
— Кердыч‑бердыч!
Гид объяснил нам, что это — заклинание.
— Существует поверье, — сказал он, — что если в день перед полнолунием вождь смажет головы парня и девушки своим калом, они будут неразлучны всю жизнь.
— Где тут можно умыться? — простонал Петруччио.
— Нигде, — спокойно ответил гид. — Вода ценится здесь так дорого, что, если бы вы на глазах аборигенов попытались ею умываться, они бы вас прикончили.
Петруччио насупился, остальные радостно хихикали. Танец закончился. Мы принялись дарить аборигенам всякие разноцветные безделушки вроде зажигалок и расчесок, но они сперва мотали головами и лопотали на своем тарабарском языке что‑то вроде «буратила‑чикотила», а потом зарычали, вскинули копья, и мы поняли, что наши чудеса цивилизации этим детям природы ни к чему. Тогда мы поспешно попрощались с ними, и они хором крикнули нам в ответ:
— Кабаран‑чебуран!
Наше счастье, что экомобиль был открытым, иначе мы бы задохнулись от вони, которую источали головы Петруччио и Евы. Только мы двинулись к окраине, я обнаружил, что оставил в деревне сумочку‑барсетку. Ничего важного в ней не было, но все‑таки было жалко. Попросив высадить меня и подождать, я побежал обратно в деревню.
Картина, которую я там увидел, поразила меня. Аборигены обливались водой из шланга, смывая ритуальные узоры. Кое‑кто из них, уже умывшись, натягивал нормальную цивильную одежду. Увидев меня, один из них крикнул на чистейшем английском:
— За сумкой?!
— Да, — отозвался я.
— Вот, возьми, — протянул он мне мою барсетку, — а я уж думал, придется искать тебя в отеле.
— Вы здесь не живете? — догадался я, указывая на бамбуковые хижины.
— А ты бы стал тут жить? — добродушно улыбнулся абориген.
— А это, — указал я на валявшуюся у него под ногами юбочку из листьев, — надеваете только для туристов?
— Рабочая форма, — кивнул он. — У вас ведь тоже есть своя сценическая одежда. Я видел один ваш концерт по стерео: если бы вы в том же самом вышли в город, вас бы замели копы.
Окружившие нас «аборигены» дружно заржали.
— Ладно, мне пора, меня ждут, — заторопился я. — Приходите к нам на концерт.
— А вы к нам, — откликнулся абориген. — Удачи!
И я побежал обратно.
— Вам пришлось драться с ними?! — воскликнула Ева встревожено. — Вас долго не было, и я предложила идти выручать вас, но ваши друзья сказали, что вы обязательно выкрутитесь.
Вот же козлы!
— Еле отбился, — соврал я, чтобы не разочаровывать ее. — Хорошо, что это, — помахал я барсеткой, — им совсем не нужно.
Когда мы двинулись, я открыл сумочку. Проверять, все ли на месте, при «аборигенах» мне было неудобно. Ничего не пропало, даже денег ровно столько, сколько и было. Более того, кое‑что в сумочке даже прибавилось: я нашел там голографическую визитную карточку. С одной стороны на ней был изображен знакомый мне абориген в практически ничего не прикрывающей юбочке и с носом, пронзенным насквозь какой‑то палочкой. Поймав мой взгляд, он подпрыгнул и потряс копьем. Я поспешно перевернул карточку и прочитал: Мордыхай Шульцман Вождь  . И — контактный код.
… Следующим номером программы был песчаный пляж с океанским прибоем, на фоне неземного заката с одной стороны и подковы фантастических скал с другой. Красоты добавила Ева. Они с Петруччио первыми полезли в воду, что немудрено.
Я не ханжа и, как и большинство современных людей, купаться предпочитаю голышом. Но мне, собственно, и прятать‑то нечего: невелика драгоценность. А вот когда разделась Ева… Это надо прятать, а то и до беды недалеко.
Но вскоре мы привыкли и стали резвиться в океанских волнах как ни в чем не бывало. Точнее, почти как ни в чем не бывало, так как тут же стихийно сложилась своеобразная игра «в догонялки наоборот»: ловить надо было только Еву, а все остальные голили. И каждый из нас поймал ее по нескольку раз. И не знаю, чем бы это все кончилось, если бы нас не позвал с берега гид…
Мы нехотя выбрались на берег, оделись и уселись вокруг мангала, на котором здоровенный бородатый повар при ярком свете обещанной вождем полной луны сготовил нам шашлык из каракатиц, называемых им «двоюродными сестрами кальмара».
Каракатицы были вкусны, вино еще вкуснее, так что в отель нас привезли заметно повеселевшими.

3

Я долго не мог уснуть и ворочался с боку на бок. Я вспоминал ощущения, которые испытывал, когда, резвясь в океане, ловил Еву. Я думал о том, какой все‑таки он счастливчик — Петруччио. Какой наглый счастливчик! Они остановились в разных номерах, но кого они хотят провести?! Что за дурацкая конспирация? Конечно же, она сейчас у него!
Моментально проснулась непрошеная фантазия и нарисовала мне Еву в непристойной, но соблазнительной позе в постели Петруччио… Нет! Как‑то надо отвлечься! И я стал думать о своем сольном проекте. Кстати, вовсе не мешало бы сейчас лишний раз послушать «Abbey Road».
— Дом! — позвал я.
— Да? — отозвались настроенные на русский язык апартаменты.
— У тебя «Битлз» есть?
— Нет. А что это такое?
Дожили…
— Это музыка. XX век.
— А‑а… Сейчас… Нет, нету.
— А что у тебя есть из музыки?
— Огласить названия произведений или исполнителей?
— Сколько у тебя произведений?
— В оперативной памяти около пятидесяти тысяч.
— И какой исполнитель сейчас самый популярный?
— Русская группа «Russian Soft Star`s Soul». Хотите послушать?
— Ой, нет‑нет, спасибо.
Еще только себя я не слушал…
— Если желаете, я могу найти названную вами музыку XX века «Битлз» в Мировой сети, на это потребуется пять‑десять минут.
— Валяй.
Снова наступила тишина. Внезапно в мою дверь тихонько постучали. Меня аж подбросило от неожиданности. В два прыжка я подлетел к двери:
— Кто там?
— Это Ева, — еле слышно откликнулся из‑за двери знакомый голос. — Можно войти?
Конечно! Ведь именно об этом я и мечтал, но подавлял свои мечты в связи с их полной несбыточностью. Я отпер дверь, и Ева, одетая в шелковую пижамку, проскользнула внутрь. И мы сразу начали целоваться.
— Отключи, пожалуйста, Дом, — попросила она, отстранившись. — Не хочу, чтобы он подглядывал. Смешное желание.
— В такой темноте?
— И подслушивал.
— Дом!
— Да?
— Отключись.
— Совсем?
— Да.
— И названную вами музыку XX века «Битлз» в Мировой сети уже не надо искать?
— Нет!
— А охранные, противопожарные системы, системы контроля за утечкой…
— Совсем! — заорал я сердито.
— Слушаюсь. Когда захотите включить меня, позвоните на reception  .
И наконец наступила тишина. А мои руки все это время держали Еву. А шелк пижамы был таким тонким… Она отступила на шаг:
— У меня совсем мало времени, и есть только один способ показать, как ты мне нравишься.
Она выскользнула из пижамы так легко и естественно, словно та была жидкая и стекла с нее.

— …Тебе хорошо? — спросила она.
— Мне еще никогда не было так хорошо.
И я не преувеличивал. Был момент, когда я даже подумал: «А не промахнулся ли я, женившись на Кристине? Ведь нет никаких сомнений в том, что Ева просто создана для меня. Она угадывает каждое мое мимолетное желание…»
— Я делала все правильно?
— Правильнее некуда.
— Теперь я должна уйти. Ты не будешь на меня сердиться?
— Конечно, нет, — отозвался я, — чувствуя, что мой голос выдает меня. — Я и надеяться не смел…
— Не сердись. Мне надо. Честное слово.
Душа моя протестовала. Куда ей надо идти? К Петруччио?! А какие он имеет на нее права?! С другой стороны… Я‑то и вовсе женат.
Ева выбралась из постели.
— Когда мы?.. — начал я.
— Завтра, — перебила она меня. — Я приду завтра ночью. Только — тсс, никому не слова. Время для этого еще не наступило.
— Хорошо, — согласился я.
— Я могу напоследок воспользоваться твоей ванной?
— Конечно, — кивнул я.
Душ она принимала минуты две, не больше, затем я услышал, как стукнула дверь ванной, а потом и входная дверь. А я ждал, что она еще заглянет и мы хотя бы скажем друг другу «до свидания». И я ощутил острую необходимость срочно увидеть ее, видеть ее хотя бы еще миг…
Я вскочил, выглянул за дверь… Евы в коридоре уже не было. Но я услышал, как тихонько щелкнул замок в двери напротив моей. Это дверь Боба. Он подслушивал?! Или выглянул зачем‑то, увидел, что Ева выходит от меня, и спрятался? Это мне совсем ни к чему. Или я ослышался? Может быть, стукнула совсем не бобовская дверь, а дверь Петруччио, она рядом?
«Да, так, скорее всего, оно и есть», — сказал я себе, успокоившись.
Я вернулся в постель. «Какая она все‑таки быстрая, — подумал я. — Во всем». И сном младенца проспал до утра.

4

Позавтракав, мы отправились на саунд‑чек. Настроение у меня было замечательное, как, впрочем, и у всех остальных. Одной из причин тому, думаю, было то, что Петруччио не взял с собой Еву и вчерашнего всеобщего ревнивого соперничества между нами не наблюдалось.
Вспоминалась Кристина, и на душе моей поскребывали кошки, но это было даже приятно, как почесывание раздраженного места, ведь это только подтверждало, что человек я вообще‑то не бессовестный.
Дополнил нашу радость тот факт, что площадка, на которой нам предстояло работать, вовсе не находилась на территории «Intelligent Australian Robots», а оказалась крупнейшим сиднейским стадионом. Нашим бесплатным концертом компания делала подарок не только своим сотрудникам, а всей столице. И это было тем более благородно, что, если бы мы знали об этом с самого начала, мы бы, наверное, согласились отыграть и за обычный гонорар. Ну, или хотя бы за удвоенный.
Но, по словам Петруччио, фирма с ходу предложила пятикратную сумму. И теперь мы уже поговаривали между собой, что, мол, зря с нами не полетел Аркаша. Ведь мы знали, что не полетел он, боясь наших упреков и наездов. «А в сущности, — говорили мы друг другу теперь, — он ведь прекрасный человек и замечательный директор, и все, что он делает, он делает прежде всего для нас…»
Весь день мы отстраивались, Боб командовал целой оравой местных техников, и звука мы, в конце концов, добились самого что ни на есть замечательного. А когда стало темнеть, мы опробовали местный свет и тоже остались довольны.
За ужином все были возбуждены и делились приятными впечатлениями. Рассказали Еве и о том, что после завтрашнего концерта нам предстоит личная встреча с главой «I.A.R.» господином Уве Уотерсом, банкет и экскурсия по святая святых фирмы — лабораториям и цехам‑автоматам. Одарив нас ангельским взглядом, Ева спросила:
— А меня вы возьмете?
И мы, конечно же, заверили, что непременно возьмем. Я, во всяком случае, чувствовал себя должником перед ней.
Потом мы еще немного потусовались в номере Петруччио и поболтали о всякой всячине. Чуч, например, уверял нас, что местный воздух влияет на живые организмы таким образом, что через несколько поколений они неминуемо становятся сумчатыми. Не только звери, но и люди.
— Они тут уже почти все поголовно сумчатые, — вещал он уверенно, — но тщательно скрывают это, чтобы их не признали новым видом и страну не исключили из Британского содружества…
Мы хохотали, мы пили заказанные в ресторане коктейли, под воздействием которых кошки моей души окончательно успокоились, перестали скрести и только ласково мурлыкали, а Ева повторяла: «Как я вас всех люблю, мальчики…» И все светились от удовольствия, но ярче всех светился, наверное, я, потому что знал, что больше всех она любит все‑таки меня.
И пить я старался поменьше, так как все время помнил об обещанной Евой встрече. Да и никто на удивление не напился, и к полуночи мы разбрелись по комнатам. Только Ева осталась с Петруччио, но это никак не отразилось на моем настроении. Почему‑то так надо. Почему? Это пока не мое дело.
Раздевшись, я лежал не смыкая глаз и представлял, как она придет и я коснусь ее прохладной кожи, как сольются наши губы в поцелуе… И я так распалил себя, что еле удержался от того, чтобы не отправиться за ней. «Нет, ни к чему хорошему это не приведет», — стал я уговаривать себя, а сам тем временем натянул брюки, футболку…
И тут она постучала. Я открыл ей, и она бросилась мне на шею. Сегодня она была одета основательнее — в джинсы и блузу — точно так, как была одета в тот момент, когда я оставил ее у Петруччио. «Может быть, она все‑таки не спит с ним? — подумал я. — Может быть, у них какие‑то другие отношения?»
Впрочем, что за глупость! Какие еще могут быть отношения? Родственные, что ли? И вдруг меня аж подкинуло, я понял: Ева — сестра Петруччио! Родная сестра‑малолетка! Вот он ее и бережет от нас, разыгрывая спектакль, ведь не станем же мы приставать к его девушке. Да такое у нас и вправду не принято, и я бы ни за что не сделал этот шаг первым, но она сама влюбилась в меня.
Все сразу встало на свои места. Понятно теперь, почему он нарушил правило и взял с собой на гастроли девушку, понятно, почему они поселились порознь… Видно, и жили они порознь, потому я ничего и не знал о существовании у него сестры… И я даже расхохотался от этого радостного открытая. И мы уже торопливо раздевались, когда Ева спросила:
— Дом отключен?
— Со вчерашнего дня.
— У меня опять очень мало времени…
— Не надо оправдываться, я все понимаю!
Я чувствовал себя и чудовищем из «Аленького цветочка», и принцем из «Золушки», и все это сильно меня будоражило.
— Я не оправдываюсь, — прошептала она, — но раз у нас так мало времени, надо любить сильнее…
И она принялась целовать мне шею, плечи, грудь, она опустилась на колени…
… В минуту короткого отдыха, перед уходом, она вдруг спросила меня:
— Как ты думаешь, машину может мучить совесть?
Я удивился такому вопросу, но ответил со всей возможной серьезностью:
— Совесть — это орган души, а у машины души нет.
— Ты уверен в этом? — спросила она меня очень серьезно.
Какая она все‑таки трогательная.
— Ну‑у, в общем‑то, да, — кивнул я.
— Но ведь бывают умные машины.
— Ум и душа — вещи разные. У машины нет сердца, есть только голова. «Machine Head» — была такая песня у группы «Deep Purple», в XX веке.
— Ты изучаешь музыку XX века?
— Да, все, что как‑то связано с «Битлз». Ты слышала «Битлз»?
— Нет, только название.
— Я тебе открою «Битлз», — начал я, но она перебила:
— И о чем же в этой песне пелось?
— Не знаю, не переводил, — признался я, — но это очень жесткая музыка, такую сейчас не играют.
— Жесткая, — задумчиво повторила Ева. — И, что бы машина ни делала, она не виновата?
— Конечно, — кивнул я. — Это же неодушевленный предмет. Ведь землетрясение не виновато, когда губит людей. Это стихия.
— Ой! — воскликнула Ева, порывисто вскакивая. — Мы заболтались! Я умоюсь? — Она наклонилась, собирая с пола одежду.
— Валяй, — засмеялся я и хотел погладить ее по попке, но она уже метнулась в ванную.
Тут я вспомнил вчерашний ее стремительный уход, и какое‑то неясное подозрение шевельнулось у меня в душе. И снова она не заглянула ко мне: сперва хлопнула дверью ванной, потом входной… Я на цыпочках подбежал к двери и приник к глазку. И увидел, что как раз в этот миг Ева скользнула в дверь Боба — напротив… Сомнений быть не могло!
Да что же это такое?!

5

Первым моим побуждением было вломиться в его в комнату и устроить разборку. Но это было бы так противно… Потом я стал уговаривать себя, что сегодня вечером, уже после того, как я ушел к себе, Боб и Петруччио поменялись комнатами… С какой стати?! Не ясно, но в принципе это возможно. А я сейчас вломлюсь, как разъяренный Отелло, и все у нас с Евой на этом закончится. И к тому же я сильно ее подведу.
А может быть, Боб поменялся комнатами непосредственно с Евой? Она попросила его об этом, а он не смог отказать. А попросила она его потому, что хотела быть ближе ко мне и ходить ко мне, не боясь разоблачения.
Но и вчера ночью, сразу после того, как Ева покинула меня, щелкнул замок той же двери… Или вчера мне все‑таки показалось? Во всяком случае, не стоит пороть горячку.
Я вернулся в комнату и улегся в кровать. Но сна не было ни в одном глазу. Я закурил и вспомнил, что ДУРдом отключен, а с ним и вентиляция. Позвонить на reception?
Нет, решил я, не буду. Не хотел я, чтобы Дом наблюдал за моими душевными метаниями, да и недолюбливаю я эти Дома. Поэтому я просто пошел и открыл настежь окно. Стало прохладно, я натянул штаны и майку. Потом открыл бар и засандрачил полстакана отличного австралийского бренди. Для успокоения нервов.
Но ни черта они не успокоились, я вернулся к двери и опять уставился через глазок на дверь Боба. Я понял, что скоро я все равно не усну, а потому поставил на изящную прикроватную тумбочку пепельницу, бутылку бренди, стакан, положил пачку сигарет, зажигалку и подтащил все это к двери. Потом уселся на тумбочку, приник к глазку и стал ждать.
Я смотрел и курил, курил и смотрел, лишь изредка отвлекаясь на то, чтобы в очередной раз хлебнуть бренди. Я тихо разговаривал сам с собой, точнее, ругал сам себя, обвиняя в мнительности, недоверчивости, испорченности и прочих пороках… И вдруг дверь напротив отворилась, и из нее выпорхнула Ева! Я бросил сигарету в пепельницу и прижался к глазку так, что лоб хрустнул. Но обзор был небольшой, и Ева тотчас скрылась из поля моего зрения.
Распахнуть дверь сразу я не мог — мешала тумбочка. Я резко оттолкнул ее назад, а потом уже открыл дверь… Евы и след простыл. Что мне было делать? Уверять себя, что, во‑первых, Боб поменялся с Евой комнатой, а во‑вторых, ей именно сейчас вдруг приспичило прогуляться по ночному городу?.. Да нет, она не успела бы добраться до лифта, она вновь вошла в какую‑то комнату…
В конце концов, кое‑что я могу проверить, ничем не рискуя. Если это идиотское, но спасительное предположение верно, мне никто не откроет. Если нет… То мне будет все равно.
Я шагнул к двери Боба и тихо постучал, моля, чтобы никто не открыл… Но дверь распахнулась. И на ее пороге стоял Боб. И обычно хмурая его рожа была такой невероятно счастливой, какой я ее еще не видел. Но буквально в несколько мгновений это выражение сменилось на недоумение и разочарование.
— Я войду? — спросил я.
— Чего тебе? — неохотно пропустил он меня к себе.
Я уселся в кресло и сразу спросил, хотя вопрос этот был, скорее, риторическим:
— Она у тебя и вчера была?
— А тебе какое дело? — набычился Боб, усаживаясь на кровать, находящуюся, надо сказать, в живописном беспорядке. А рожа его покраснела так, что ответ мне уже был и не нужен.
И тут я расхохотался. Это была истерика. Я давился смехом, я корчился на обширном Бобовом кресле, прекрасно сознавая, как по‑идиотски сейчас выгляжу.
— Знаешь что, — сказал Боб угрожающе, — а не шел бы ты отсюда восвояси?
— Погоди, — прохрипел я, — погоди, я не могу…
— А я тебе помогу, — заверил Боб, нависнув надо мной.
— Стоп! Все! Все, — заставил я себя успокоиться, сел прямо и утер слезы. — Видишь ли, Боб, — сказал я, и голос мой предательски сорвался. — Видишь ли, Боб, — повторил я тверже, — дело в том, что и вчера, и сегодня она приходила к тебе сразу после меня.
Рожа у Боба вытянулась.
— Врешь! — сказал он.
— Да нет, Боб, я не вру, — сказал я и вдруг заплакал пьяными слезами, — не вру. Она трахалась со мной и вчера, и сегодня. И я думал, только со мной… Я думал… — Я не смог продолжать, захлебнувшись слезами. Все‑таки много я выпил. И Боб сразу поверил мне. И сразу как‑то сник.
— А я‑то решил, девчонка в меня влюбилась, — сказал он. — Я‑то в нее точно влюбился.
— Я тоже, — признался я, успокаиваясь.
— Но я как раз не думал, что она только со мной трахается, — заметил Боб, — я думал, еще и с Петруччио. По какой‑то необходимости.
— А я решил, что она — его младшая сестренка…
— Слушай! А похоже! — встрепенулся Боб. — Он ее днем от нас бережет, а ночью она тайком сбегает и с нами трахается!
Похоже, эта мысль успокоила его. Сперва он считал, что Ева спит не только с ним, но и с Петруччио, теперь место Петруччио занял я, но в принципе ничего не изменилось… Однако я уже начал кое о чем догадываться.
— Только с нами двумя? — спросил я, невесело усмехнувшись. Боб наморщил лоб, а потом шлепнул по нему ладошкой. .
— Ах ты, сучка маленькая! — заорал он озаренно. — Ах, нимфоманка! — А эту фразу он выкрикнул уже почти весело. Толстокожее он все‑таки животное. — Давай‑ка Чучу позвоним! Дом! — крикнул он, но тут же вновь хлопнул себя по лбу: — Я ж отключил его!
— Она попросила? — уточнил я, прекрасно зная ответ.
— Она.
— Меня тоже. Завести его обратно можно, позвонив на reception по обычному древнему телефону, он тут есть.
— Знаю, — кивнул Боб. — Но я ведь могу и сразу Чучу позвонить.
Я пожал плечами. Вообще‑то мне не нравится разговаривать с человеком, не видя его, но ведь люди так сто лет разговаривали, даже больше. Так что это не принципиально.
Боб тем временем притащил трубу.
— Тут все просто, — сказал он, разглядывая какую‑то карточку, — Набирать надо сначала номер этажа, потом номер комнаты. В какой он живет?
— В сорок пятой.
— Значит, шестнадцать — сорок пять… Та‑ак… Алло! Привет! Ева не у тебя?! Нет, но была? — Боб прикрыл ладошкой микрофон, чтобы слышал только я. — Знаешь, как он это гордо заявил? Типа, «я не стыжусь своего большого и светлого чувства». — Он отнял руку от трубки. — Дуй ко мне! — скомандовал он. — Да нет, бить не буду. К тому же я тут не один… Да мне‑то какое дело, женись, если хочется!.. Давай‑давай, пошевеливайся, тут для тебя сюрприз есть!
Он отключил трубку.
— Позвони Пилецкому, — предложил я.
— Ты думаешь?! — сделал Боб большие глаза.
— А чем он хуже нас? Звони‑звони, где трое, там и четверо… У тебя она тоже потом душ принимала?
— Принимала, — кивнул Боб. — Чистоплотная… На‑ка ты сам Пиле звони. — В его голосе прозвучала горечь. Он протянул мне трубу. — Шестнадцать — сорок четыре. Я набрал номер.
— Да? — сонно откликнулся Пиоттух‑Пилецкий через некоторое время,
— Слушай, Пила, — начал я, — ты меня извини, не злись только. Скажи честно, ты с Евой спал?
— Гм, — отозвался он. — Чего ты мучаешься? Чего тебе не спится‑то?
— Ты от ответа не уходи. Спал или нет?
— Ну‑у… — протянул Пилецкий. — Знаешь, я такие вещи не обсуждаю.
— Ясно. Значит, есть что обсуждать. Ты ведь не говоришь «нет».
— Говорю. Нет. Не спал. А ты что, влюбился в нее?
Все‑таки хороший человек Пилецкий, пожалел младшего товарища… Тут Боб вырвал трубку у меня из рук и заорал:
— Слушай, Пила, хватит нам мозги пудрить! Спал ты с ней или нет?! Тут дело серьезное! — Он помолчал и перешел на шепот: — Да ладно, ладно, не скажу, он уже в другой комнате. Да знаю я, какой он ранимый, нет его тут. Ах, вот так, значит. Отлично! Давай, бегом ко мне, мы тут уже все в сборе… Не по телефону!
Он отключился и хотел бросить трубу на диван, но я остановил его:
— Дай‑ка, я Петруччио позвоню.
— Шестнадцать — сорок три… Слушай! До меня дошло` Она строго последовательно двигалась! Сама она в сорок втором живет, Петруччио напротив — в сорок третьем. Его, как братца, она пропускала, шла сразу к Пиле — в сорок четвертый, потом к Чучу, потом к тебе, потом ко мне — в сорок седьмой. Четная сторона — нечетная, четная — нечетная…
— Какая разница, как она шла! — вырвал я у него трубу и стал набирать номер.
— Не скажи! Это даже весело! — хохотнул Боб зло и сплюнул прямо на ковер.
— Алло? — отозвался Петруччио почти моментально, словно ждал моего звонка. — Кто это?
Тут Боб резко сорвался в соседнюю комнату, и вскоре я понял зачем.
— Это я, — сказал я и отчетливо услышал свой голос издалека. Это Боб включил громкоговорящую связь, чтобы подслушивать.
— Понятно, — сказал Петруччио.
— Не спишь? — спросил я.
— Ты хочешь знать про Еву?
— Хочу, — слегка опешил я.
— Ясно. Я уже давно жду, когда кто‑нибудь мне позвонит и спросит. Потому и не спится. Я виноват перед вами. Но я не знал, как вам объяснить… Я не знаю, кто она такая.
Из дальней комнаты дико заржал Боб, а потом выкрикнул:
— Артист!
— А я знаю, — сказал я, — невольно усмехаясь. — Она — твоя сестра.
— Ты что, на австралийском солнце перегрелся? — спросил Петруччио сердито, — Откуда ты это взял? Это, конечно, многое бы объяснило… Но это было бы ужасно.
— Почему?
— Потому что я спал с ней. Уже два раза. Не хватало мне еще Эдипова греха.
— А ты не врешь? — растерялся я.
— На кой мне врать?
В этот миг в комнату влетел Боб и зашипел мне в другое ухо:
— Не врет, не врет! Никакая она ему не сестра, она к нему к первому шла, по порядку номеров!
Я показал Бобу пальцем, чтобы он заткнулся. Разговор у нас с Петруччио выходил вроде бы как интимно‑доверительный, и я решил вытянуть из него побольше. Хотя уже и сейчас было выше крыши. Кто же она такая, эта Ева? Что за тварь божья?
Правда, параллельно шел и обратный процесс: я терял ко всему этому интерес. Ну, тварь. Ну, банальная группиз, которая решила перетрахаться со всей командой. Обидно, но бывает. А то, что мне показалось… Еще одна ранка в сердце, еще один повод быть циничным и безжалостным.
Интерес остался чисто житейский:
— Откуда ты ее взял?
— Она подошла ко мне в порту, перед самым вылетом, когда я выходил из такси. Протянула мне открытый блокнот, и я подумал, что она просит автограф. Взял блокнот и увидел надпись: «Помогите мне! Возьмите меня с собой!»  И меня вдруг торкнуло… Ну, знаешь, как это со мной бывает, я рассказывал. Я вдруг понял, что надо ее взять, иначе случится беда.
— Эта твоя способность предвидеть…
— Да, я ненавижу эту способность. Потому что она по‑животному эгоистична. Она никогда не предупреждает меня о чем‑то, что грозит близким мне людям, только мне! Но идти ей наперекор я не могу, потому что опыт показывает: это чувство реально спасает меня. Помнишь, как па Марсе кусок алмаза пропорол человека, который сел на мое место? Понимаешь, я почувствовал, что мне нельзя туда лететь, и не полетел. Но мне совсем не нравится, что кто‑то погиб за меня. И это не единственный случай.
— Ты влюбился в Еву? — спросил я в лоб,
— Н‑нет… Или да. Не знаю. Мне с ней странно. Хорошо, но странно. Я совсем не понимаю ее. В ней есть какая‑то тайна. И отчужденность. И куда‑то она все время спешит…
Из соседней комнаты снова раздалось дикое ржание Боба. Но Петруччио, конечно, не слышал его.
— А почему ты сказал про сестру? — спросил он. — Мне всегда казалось, что у меня есть сестра или брат, но родители почему‑то скрывают от меня это. Ты что‑то знаешь?
— Да ничего я не знаю, — признался я. — Так… Предположил. Знаешь что? Ты иди‑ка сейчас в комнату Боба. Тут мы все сейчас соберемся. Кое‑что о твоей Еве стало известно, и надо обсудить это вместе…
И тут в дверь Бобового номера изо всех сил замолотили. Боб выскочил из комнаты, распахнул ее, и к нам, вместе с клубами черного дыма, ввалились Чуч и Пила с кашлем и криками: «Пожар!!! Горим!!!»

6

Мы захлопнули дверь, но дышать в номере сразу стало трудно. Першило в горле, и щипало глаза.
— Что там такое?! — спросил я, четко увидев внутренним взором картинку: я, обнаружив Еву выходящей от Боба, бросаю сигарету в пепельницу, резко отталкиваю тумбочку от двери… Сигарета выпадает из пепельницы и сваливается в высокий ворс шикарного коврового покрытия… А противопожарная система отключена.
Чуч, откашливаясь, рассказывал:
— Все в дыму, но огня не видно! Где, что горит — не ясно! Мы с Пилой выскочили из своих комнат одновременно и побежали к вам, вдруг вы еще не знаете…
Если учесть, что наши с Бобом комнаты находятся в конце коридора, в тупике, то поступили они благородно.
— Надо делать ноги! — рявкнул Боб и снова распахнул дверь… Теперь, вместе с клубами еще более черного, почти осязаемого дыма, в комнату ворвались и жадные языки пламени. С криком «Мы отрезаны!» Боб захлопнул дверь, и мы увидели над его головой сияние, как у святого. Но это у него горели волосы, которых у него и без того немного.
Схватив с кресла подушку, Пилецкий принялся колотить Боба по голове, и если бы не ужас ситуации, это выглядело бы довольно комично.
— Абзац, — сказал Чуч. — Мы заперты, и выхода нет. Давайте позвоним куда‑нибудь! Пусть нас спасают!
В этот миг за дверью, на которой уже начала лопаться пластиковая обшивка, пронзительно заверещала сирена. Тут только я сообразил, что все еще держу в руках трубку допотопного телефона, а ведь в ней, наверное, наш единственный шанс на спасение. И в тот же миг телефон зазвонил. Я поднес трубку к уху и услышал вежливый женский голос:
— Good evening. We present our apologies for calling later, but unfortunately the fire‑alarm is declared in our hotel. Please…
— Да какой, на хрен, "please"! Это мы и горим! We are fire! We are pizdec!
— Говорите по‑русски? — спросил тот же голос с сильным акцентом.
Затаив дыхание, ребята с надеждой смотрели на меня. Пила корежился от кашля в кресле, но и он зажимал себе рот, стараясь шуметь как можно меньше.
— Да! — заорал я. — Мы отрезаны огнем от выхода! Мы задыхаемся!
Боб метнулся в соседнюю комнату, и наш разговор стал слышен всем.
— Каков ваш номер?
— Шестнадцать — сорок семь!
— Вы в порядке?
— Да какой в порядке! Кто‑нибудь что‑нибудь делает, чтобы нас отсюда вытащить?!
— Пожарная служба уже оповещена. Не покидайте комнату и ожидайте прибытия помощи.
— Да куда мы ее покинем?! В окно, что ли?! Скоро они приедут?!
— Скоро. К сожалению, пожар был обнаружен только сейчас, так как в комнатах вашего крыла была отключена противопожарная сигнализация. — Тут только я почувствовал, что голос женщины отнюдь не бесстрастен, просто она старательно подавляет возбуждение, — Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Если это возможно, не открывайте окна, так как приток свежего воздуха ускорит процесс проникновения огня в вашу комнату. Если вас беспокоит дым, дышите через смоченные полотенца. Только что стало известно, что вы действительно отрезаны от выхода и пытаться покинуть комнату самостоятельно через дверь нельзя ни в коем случае. Откройте все источники воды и постарайтесь…
Тут связь внезапно прервалась, видно, сгорел какой‑то кабель этой проклятой допотопной системы.
— Все, — сказал я и за ненадобностью бросил трубу на пол.
— Давайте зальем тут все водой, — предложил Боб, — запремся в дальней комнате и попробуем выбраться через окно.
— Ты слышал, что она сказала? — возразил я. — Окно открывать нельзя.
— Если слушаться эту корову, мы тут быстро изжаримся. Давайте таскать воду!
Мы бросились в ванную. Но ничего подходящего, кроме какого‑то изящного кувшинчика, там не нашли.
— Все это херня, — сказал Пилецкий. — Надо запираться в комнате и ждать. Со стороны двери помощь к нам не придет. — И добавил: — Нет, не люблю я такую романтику…
Пока он все это говорил, Чуч отвинтил от душевого шланга насадку и пустил в коридор струю воды.
— Вот это что‑то! — одобрил Боб. — Облей тут все, закрепи так, чтобы вода хлестала, и айда отсюда.
Было уже нестерпимо жарко, потому, когда Чуч, поливая стены и потолок, попадал на нас, мы только радовались. Мы запихали в ванну кресло и приспособили шланг в его подушках таким образом, чтобы струя била в прихожую. После этого мы вломились в дальнюю комнату, заперлись там и распахнули окно настежь.
Дышать здесь было полегче. Жаркий австралийский воздух казался божественной прохладой. Мы выглянули из окна. Прямо под нами виднелся второй открытый этаж пристроенного к отелю ресторана, но легче нам от этого не стало: какая разница — шестнадцать этажей падать или четырнадцать?
Из‑под двери в комнату потекла вода, она была горячая. Пилецкий был одет в ботинки, Чуч и Боб были хотя бы в тапочках, я же и вовсе был босиком. Но ногам было пока терпимо.
— Что делать? — спросил Пилецкий с отчаянием в голосе. — Если огонь прорвется сюда, я буду прыгать. Лучше уж разбиться, чем сгореть.
Я вспомнил, что часто в репортажах с мест пожаров говорят о людях, которые могли бы спастись, дождавшись пожарных, но с перепугу выпрыгнули раньше…
— Надо терпеть до последнего, — сказал я. — Может быть, подоспеют.
— Пока они развернутся, пока лесенки дотянут… — возразил Пилецкий.
— А может, у них пожарные вертолеты есть? — откликнулся Чуч. — Советовали же мне не селиться выше четвертого этажа! Туда любой экомобиль подняться может! А я как раз и подумал: обворуют еще…
— Знать бы, где упадешь, соломки бы подстелил, — пожал плечами Боб.
Со стороны коридора раздался треск, шипение, и через щели в комнату повалил дым вперемешку с паром. Воды на полу набралось уже по щиколотку, и она закипела. Чтобы не ошпариться, мне пришлось забраться на подоконник с ногами.
— У нас есть еще минут пять, не больше, — констатировал Боб. — А потом — амба.
— Ребята, простите меня, если я вас чем‑то когда‑то обидел, — проникновенно сказал Пилецкий, перекрестился и, сжав в пальцах железный ключик, который почему‑то всегда висит у него вместо крестика на шее, забормотал: — Господи, иже еси на небеси…
Мы переглянулись. Боб вздохнул:
— Интересно, как там Петруччио с Евой?
— Да уж получше, наверное, чем мы, — сказал Чуч.
Тут я подумал: а может быть, можно из окна перебраться куда‑то вбок или даже наверх? Я выглянул. Гладкая стена. Только этажом выше виднелся какой‑то чуть выдающийся из стены карнизик. Буквально в полкирпича шириной. Никакой реальной функции он не выполнял. Так, элемент дизайна… Но, чтобы передвигаться по нему, нужно быть профессиональным эквилибристом. Да и то вряд ли. А если бы он даже и был пошире, выбраться на него из нашего окна было бы все равно невозможно…
Вместе со мной на карнизик этот обреченно смотрели Боб и Чуч. Из нескольких окон нашего этажа и из многих окон выше валил дым.
То, что я увидел затем, было настолько невероятно, что я не сразу поверил своим глазам. Метрах в двадцати от нас из окна семнадцатого этажа на этот самый карниз выбралась стройная фигурка и, прижимаясь спиной к стене, довольно быстро двинулась в нашу сторону. Это Ева!
— Ева!!! — заорал я и замахал руками. И мне показалось, что она еле заметно кивнула мне.
Пилецкий перестал молиться и, растолкав нас, высунулся наружу.
— Вот он, наш ангел‑спаситель! — радостно закричал он. — Не зря я господу молился!
Затаив дыхание, следили мы за ее продвижением к нам. Что‑то нечеловеческое было в ее ловкости. Может быть, она из цирковой семьи?
И вот она уже стоит прямо над нами.
— Сейчас будет самое сложное, — сказала она, и в ее голосе не было ни тени страха. — Потому что все зависит от вас. Возьмите большое покрывало, сверните в жгут и высуньте в окно.
Пилецкий бросился к дивану, и через несколько секунд жгут из покрывала уже свисал из окна.
— Держите крепко, очень крепко, — сказала Ева. — Готовы?
— Да! — заорали мы.
— Держите, — повторила она и соскользнула с карниза.
В самом начале падения она с ловкостью кошки неуловимым движением развернулась лицом к стене, а миг спустя уже висела, уцепившись за покрывало.
— Тяните! — крикнула она.
Секунда, две, три… Она спрыгнула с подоконника на пол, прямо в кипяток ногами, и спокойно сказала:
— Тут есть вода. Это хорошо.

7

— Как ты смогла?! — закричал я, а со мной одновременно завопил Боб:
— Где Петруччио?!
— Петя в безопасности, — ответила она торопливо. — Объяснять нет времени.
Она уже металась по комнате, сдергивая на пол постель и вываливая из шкафа запасные одеяла, покрывала и простыни… Она потопталась по ним, чтобы они побыстрее промокли.
— Ты и ты, — указала она на Чуча и Пилецкого, — завернитесь в это. С головой! — Она подала им мокрые тряпки. — Быстрее!
Они беспрекословно повиновались, превращая себя в нелепые, испускающие пар коконы.
— Ты, — кивнула она Бобу, — закроешь за мной дверь. Потом вы оба завернетесь так же. Да! Снова так же высуньте из окна жгут, я вернусь по карнизу! И ждите!
С этими словами она шагнула к двери, распахнула ее, затем, словно маленьких детей, одного под левую руку, другого под правую, подхватила Чуча и Пилу, легко приподняла их и ринулась в огонь.
Я смотрел во все глаза. То, с какой легкостью поволокла эта хрупкая девушка двух взрослых мужчин, было еще более нереально, чем ее ловкое хождение по парапету.
Впрочем, я быстро понял, что к чему. Я вспомнил все, что читал о супердопингах. Человек принимает такой препарат, и его скрытые физические возможности выплескиваются наружу. Он способен свернуть горы в буквальном смысле слова. Официальной медициной супердопинги запрещены, ведь чуть ли не каждый второй, кто принимает их, гибнет, а оставшиеся в живых становятся инвалидами. Исключения бывают, но они уникальны и лишь подтверждают правило. Но все‑таки находятся, чрезвычайно редкие, правда, придурки‑камикадзе, всегда таскающие супердопинг с собой. На всякий случай. Вроде тех, кто всегда имеет при себе ампулу цианистого калия.
Боб захлопнул дверь, но толку от этого было уже мало: огонь вторгся в нашу комнату, горели обои на стенах, мебель, да и сама дверь. Громко матерясь, Боб схватил с пола мокрое одеяло и принялся тушить. Я же проклинал себя за беспомощность, не представляя, как бы я мог опустить в кипяток босые ноги.
Бобу удалось забить огонь, он снова помакал одеяло в воду и бросил его мне:
— Заворачивайся!
— Она вернется? — совсем по‑детски спросил я.
— Раз она смогла все это, то сможет и вернуться, — резонно сказал он и, зачехлившись с головой, уселся рядом со мной. Еще одно одеяло он перебросил через подоконник.
Со стороны коридора раздался грохот, по‑видимому, обвалились какие‑то переборки. Из соседних окон разом повысовывались языки пламени. Одновременно с этим с улицы донесся вой пожарных машин, и я увидел вдалеке мчащуюся их вереницу. А чуть позже раздался и стрекот лопастей вертолета. Но в этот миг мы снова увидели Еву, выползающую на карниз. Правда, если бы мы не знали, кто это, мы бы вряд ли узнали ее.
Так же как и в прошлый раз, она быстро продвигалась в нашу сторону. Стало видно, что ее одежда превратилась в лохмотья, что у нее нет волос, а голова и лицо стали сплошной обгорелой бурой маской… Я отвернулся. Я не мог этого видеть. Быть спасенным такой ценой?! А как я потом буду жить?
Сверху раздался хриплый каркающий выкрик, и голос Евы я узнал с трудом:
— Держите крепко!
Мы вцепились в одеяло. Вновь раздался грохот, наша дверь сорвалась с петель, и в комнату вломился огненный вихрь. Жар был нестерпимым, волосы на голове трещали… Одеяло в наших руках дернулось, и из‑за окна послышалось:
— Тяните!
Монстр выбрался на подоконник и прокаркал:
— Приготовьтесь!
Мы плотнее закутались в горячее мокрое тряпье, и тут же сильные руки, больно сдавив, подхватили меня и понесли.
Я чувствовал, что тело мое горит и, наверное, во многих местах уже покрыто ожогами. Что‑то сыпалось на меня, и я думал, не лучше ли было умереть сразу, не дожидаясь, когда лопнут глаза… Это длилось минуту… Десять… Час… Вечность!!! Я закричал, не в силах больше терпеть боль… И тут руки отпустили меня, и я упал на пол, основательно треснувшись обо что‑то головой.
Я высвободился из раскаленной обгорелой тряпки и понял, что все не так плохо, как казалось. Да, ожоги, конечно, есть, но я жив, и со мной не стряслось никакой серьезной беды. Рядом, сбивая с одежды пламя, со стонами катался Боб. Освещалась эта картина всполохами огня, падавшими из окна.
Мы находились на площадке лестницы между этажами. Здесь было много дыма, но дышать уже можно было, и воспаленные глаза уже не резало так, как раньше… Мы были вне эпицентра пожара и дальше могли продвигаться своим ходом…
Но где Ева? Что с ней?
Что‑то шевельнулось рядом со мной. Что‑то, что сперва я принял за груду обгорелой ветоши и железа. Да, собственно, так оно и было. Я пригляделся, и у меня перехватило дыхание. Из этой бесформенной кучи поднялась тонкая поблескивающая лапка и стала обдирать дымящуюся обожженную плоть с металлического скелета, к которому была прикреплена. Приподнялся блестящий череп с одним уцелевшим круглым глазом. Уставившись на меня, это жуткое существо сипло прошамкало:
— Скоро огонь будет здесь. Бегите… Будьте счастливы.
— Ты — Ева? — догадался я, чувствуя одновременно, что мир становится все менее реальным.
— Да, — отозвалось оно. — Не смотри на меня… Я плохо выгляжу.
Да уж, это точно. Я усмехнулся, и реальность стала возвращаться.
— И правда, чего уставился?! — рявкнул Боб. — Роботов не видел? Я еще в комнате понял, что к чему. Хватай ее за ноги, и поволокли.
— Не надо, — прошамкало оно. — Я не хочу жить.
— А тебя никто не спрашивает, — резонно заявил Боб. — Поперли!
И мы поперли, поначалу обжигаясь о раскаленный каркас. Ноша была совсем не тяжелой, я без труда справился бы с этим и в одиночку, но тащить одному было бы неудобно.

* * *

Оказалось, она сумела донести нас по служебной лестнице до одиннадцатого этажа. Видимо, она полыхала на ходу, но рухнула лишь тогда, когда напрочь выгорели мышцы ног. Я никогда не слышал о таких роботах. В принципе, конечно, их можно было бы сделать, но, насколько я знаю, это запрещено.
Боб, даром что техник, был осведомлен лучше.
— Я знаю, кто она была, — нарушил он молчание между пятым и шестым этажами. Мне показалось неприличным говорить в третьем лице, да еще в прошедшем времени, о живом еще субъекте (или объекте?) в его присутствии, но Боб продолжал:
— Ее сделали семь лет назад, как раз на «Intelligent Australian Robots». Опытный образец. Эти придурки представили ее миру, радуясь, как дети. Мол, вот, посмотрите: робот точь‑в‑точь, как человек, даже лучше! Но мир встал на дыбы: церковь, общественность, зеленые, синие… И в результате была принята международная конвенция, запрещающая создание человекообразных роботов… Слушай, — прервал он сам себя, запыхавшись, — давай передохнем, а?
Мы остановились, останки робота осторожно положили на пол, и Боб продолжил лекцию:
— В принципе они были правы. Если роботы будут точно такими же, как люди, и даже лучше, не станет ли это угрозой для человечества как вида? Вот только с первым роботом, названным «Евой», с единственным уже существующим образцом, они поступили, я считаю, неоправданно жестоко. После долгих пересудов, под давлением папы, было решено уничтожить его… Точнее, ее… Или все‑таки его?
— А ты за две ночи не разобрался? — уел я его.
— Неважно, — махнул он рукой. — Короче, уничтожить. Но потом прошел слух, что образец сбежал. Однако «I.A.R.» отбрехалась тем, что, мол, они демонтировали образец сами, не дожидаясь вердикта. В конце концов, это их собственность, что хотят, то и делают. Общественность немного поворчала и успокоилась.
— А я все‑таки сбежала, — раздалось с пола.
— Молодец! — похвалил Боб и скомандовал мне: — Потащили дальше.
… Несколько раз нам встретились люди из обслуги гостиницы и пожарные. Пялились на странный предмет, который мы несли, предлагали помощь. Сообщили, что пожар локализован и почти потушен. На площадке между вторым и первым этажами Боб снова остановился.
— Надо бы кое‑что выяснить, — сказал он. Мы снова положили обломки робота на пол и уселись рядом. Лично я был только рад, так как теперь, когда опасность миновала, боль вышла на первое место. Ныла обожженная во многих местах кожа, ссадины и царапины. Мы стали говорить, затихая, когда кто‑нибудь проходил мимо.
— Ева, — спросил Боб, — тебя можно… восстановить?
— Никто не станет этого делать, — отозвалась она. — Я вне закона.
— Ты увязалась за нами, чтобы попасть на «I.A.R»?
— Да. Срок действия кадмиево‑литиевой батареи — семь лет. Если не заменить батарею, мне оставалось жить чуть больше месяца. Заменить батарею можно было только на «Intelligent Australian Robots».
— А зачем ты спала с нами? — не удержался я.
— Тебе не понравилось? — шевельнулись обломки. — Я спрашивала тебя тогда, и ты ответил, что тебе еще никогда не было так хорошо.
Я почувствовал, что краснею, но не унимался:
— Но зачем это было тебе нужно? И зачем со всеми сразу?!
— Когда мужчины говорят мне о любви, я забываю, что я — робот… Ты хочешь узнать, где мой стыд? Он там же, где и душа. Я — машина, у меня есть только голова. «Machin Head», ты рассказывал, очень жесткая музыка. И еще ты говорил: «Машина — неодушевленный предмет, и она не может быть в чем‑то виновата». Особенно машина, на которую ополчился весь мир… Я видела, как вы все обиделись на Петруччио, я боялась, что вы станете настаивать, чтобы я покинула вашу компанию, И я придумала, как сделать довольным каждого из вас…
— Вот чертовка! — бросил Боб одобрительно.
— К тому же там, на «Intelligent Australian Robots», я должна была действовать по обстоятельствам, и каждый из вас мог пригодиться мне, каждый должен был быть готов пойти за мной в огонь и в воду, не рассуждая.
Я вспомнил свое состояние и признался себе: я пошел бы за ней и в огонь, и в воду, не рассуждая.
— Я прошу вас, — сказала она, — не рассказывайте Пете о том, что я была с вами. Я не хочу, чтобы он запомнил меня такой… Бесстыдной.
— Ты его любишь? — без обиняков спросил Боб,
— Н‑нет… — отозвалась она. — Или да.
У меня сжалось сердце, когда я услышал, что она ответила точно так же, как и Петруччио.
— Я не знаю. Людям легко. Вы знаете, что такое любовь, что такое ненависть, что такое жалость… А я обо всем этом догадываюсь сама.
— Ошибаешься, — сказал я, чувствуя в горле комок. — С людьми та же история.
— Ты чувствуешь боль? — вмешался Боб.
— Да.
— Сейчас тебе больно?
— Нет. Все нервные окончания сгорели. Но было очень больно.
— Чего же ты полезла выручать нас?
Она молчала так долго, что я подумал: все. Каюк. Но она все‑таки ответила:
— Потому что могла.

* * *

Оказалось, что живые обломки можно безболезненно сложить вдвое и упаковать в найденную на одной из площадок простыню, оброненную, по‑видимому, кем‑то из спасавшихся. Мы спустились вниз. Мы договорились с Бобом о ближайших действиях, и, когда навстречу нам кинулись Петруччио, Пилецкий и Чуч, живые и невредимые, мы действовали согласно этой договоренности.
Я стал заговаривать зубы Петруччио, спрашивая, знает ли он, что Ева оказалась роботом, а Боб оттащил Чуча с Пилой чуть в сторону и пообещал, что открутит им головенки, если кто‑то из них ляпнет, что Ева спала с ними.
Оказалось, Петруччио уже знал, что Ева — робот, она сама рассказала ему о себе, прежде чем отправиться спасать нас.
Дальнейший план мы разработали все вместе.
… Уже через час, одетые, умытые, кое‑где перевязанные и заклеенные лейкопластырем, мы сидели в кабинете президента «I.A.R.» Уве Уотерса. Он был очень вежлив, предупредителен, но и насторожен. Он принес нам извинения за инцидент, в котором виноват не был, и явно ждал, что мы начнем требовать денежную компенсацию или откажемся от сегодняшнего выступления. Но Петруччио резко перевел разговор в нужное русло.
— Господин Уотерс, — сказал он. — Это будет неожиданностью для вас, но говорить мы будем не о пожаре и не о концерте, а о вашей модели «Ева».
— Не вижу необходимости в таком разговоре, — откликнулся он, но лицо его сделалось еще напряженнее. — Модель демонтирована семь лет назад, и…
— Это неправда, и вы знаете это лучше меня. Модель «Ева» находится у нас. Она прибыла в Сидней с намерением проникнуть на территорию вашей компании и завладеть новой кадмиево‑литиевой батареей.
После небольшой паузы президент сдался:
— Надеюсь, наш дальнейший разговор будет сугубо конфиденциальным?
— Естественно, — заверил его Петруччио.
— В случае чего, я буду все отрицать, — добавил президент.
— Случая не будет, — отозвался Петруччио.
Уотерс расслабился.
— Я так и думал, что девочка вернется, — сказал он. — Я очень неплохо отношусь к ней, но ее существование уже семь лет составляет угрозу репутации нашей компании. Я бы и сам дал ей эту батарею, лишь бы она молчала. Но как я могу доверять машине, если и людям‑то нельзя доверять? У машин нет ни души, ни совести, я знаю это лучше других, ведь я их делаю…
— Так что при случае вы бы ее все‑таки прихлопнули? — вмешался Боб, но Петруччио остановил его жестом и продолжил сам:
— Господин Уотерс, мы не разделяем вашего мнения касательно моральных качеств вашей модели. Ева, жертвуя собой, спасла нас из пожара, когда никакой надежды у нас уже не было…
— Счастлив это слышать, — просиял Уотерс. — Значит, мы работали не зря.
Но Петруччио точно уловил основную причину радости президента.
— Я сказал «жертвуя собой», но не «пожертвовав», — уточнил он. — Она жива, хоть и сильно повреждена, и мы требуем, чтобы вы полностью восстановили ее.
— Это невозможно! — замахал руками Уотерс. — Церковники съедят меня!..
— Они съедят вас значительно раньше, если узнают, сколько лет вы морочите им голову.
— Вот, значит, как ставится вопрос, — снова напрягся Уотерс. — Ну, допустим, я выполню ваши требования. Что мне это даст? Где гарантия, что информация останется между нами? Вы понимаете, какому риску я себя подвергну?
— Сейчас вы рискуете больше. А когда вы восстановите ее, ваш риск будет практически равен нулю, так как за то, что все останется в тайне, мы поручимся официально. В качестве залоговой суммы мы ставим все состояние «Russian Soft Star`s Soul». Это, конечно, не «I.A.R.»… Но это все, что у нас есть, и, думаю, вы понимаете, у нас нет ни малейшего желания терять это. Перед вами пятеро из шести соучредителей «RSSS», и согласно уставу мы правомочны подписывать любые бумаги.
— И вы доверите свои деньги совести машины?
— Мы уже доверяли ей свои жизни.
Уотерс усмехнулся.
— Я много раз слышал о том, что русские — сумасшедшие, — сказал он, — но впервые убедился в этом лично. Однако австралийцы, между прочим — не менее сумасшедшие. Я принимаю ваши условия без юридического подтверждения. Дайте мне только честное слово, что никогда никто, кроме здесь присутствующих, не узнает, что наша Ева жива, и мы займемся ее восстановлением.
«Вот же лиса! — восхитился я про себя. — Ведь существование юридически оформленной бумаги, о которой говорит Петруччио, стало бы для компании „I.A.R.“ даже опаснее существования самой Евы».
— Мы готовы, — отозвался Петруччио. — Клянемся.
— Клянемся, — отозвались мы.
— О`кей, — сказал Уотерс и пожал нам руки.
— Сколько времени займет у вас ее восстановление? — спросил Петруччио.
— А каково ее состояние?
— Плачевное. Остался кое‑где оплавленный скелет, череп и мозг, в котором еле теплится жизнь.
— О`кей, — повторил Уотерс задумчиво. — То есть не осталось ничего. Проще сделать нового робота.
— Новый нам не нужен, — покачал головой Петруччио. — Нам нужна Ева.
— А вы знаете, сколько это будет стоить? — нахмурился президент.
— Мистер Уотерс, не мелочитесь, — усмехнулся Петруччио. — Мы ведь платим вам своим молчанием и не просим большего.
— Да‑да, — смутился президент, — я не это имел в виду…
— Впрочем, просим, — перебил его Петруччио, и Уотерс насторожился. — Каждые семь лет вы будете поддерживать ее жизнь.
— Мы не стоим на месте. Мы установим ей новую, недавно разработанную батарею, которой хватит ей лет на сто. Вам этого достаточно?
— Посмотрим, — сказал Петруччио. — Вернемся к этому разговору лет через сто.
И впервые за все время этого разговора мы и Уотерс позволили себе улыбнуться друг другу доброжелательно.

* * *

Концерт прошел великолепно. Слух о том, что мы чудом спаслись из пожара и выступаем, несмотря на ожоги, превратил нас чуть ли не в национальных героев Австралии.
Я, правда, никак не мог сосредоточиться на работе, так как меня непрерывно мучили вопросы типа:
«Можно ли считать, что нас спасло предчувствие Петруччио, из‑за которого он взял с собой Еву, если учесть, что, не будь Евы, и не случилось бы, наверное, этого пожара?» 
«Или пожару суждено было случиться все равно? Интересно, по какой тогда причине я отключил бы свой ДУРдом и пьяный курил в комнате?» 
«Почему именно Петруччио в этом пожаре ничего не угрожало и именно его Еве не пришлось спасать? Не говорит ли это о том, что его предчувствие перестало быть „эгоистическим“ и распространяется теперь и па пас? Или, не будь Евы, беда бы случилась как раз именно с ним?» 
«Есть ли все‑таки душа у машины и должна ли меня мучить совесть от того, что я переспал с ней?» 
Ну и так далее. Я так и не смог себе ответить ни на один из этих вопросов.
… В полдень следующего дня мы садились в гравилет вчетвером. Петруччио остался.
— Подожду, пока Еву… вылечат, — объяснил он нам.
Не‑ет, не зря, не зря вождь Мордыхай Шульцман мазал их своим дерьмом.

Фа‑диез
НЕИСПРАВИМАЯ ЗАВОДЧИЦА

Рассказывает Боб

… Как ты живешь в царстве вещей,
Спит ли с тобой твой холодильник?..
Из песни «Королева белых слоников»

Недолго осталось моему Рыжему ходить в бобылях. У Ольги есть одна подружка… Впрочем, давайте по порядку.
Австралийская история слегка выбила меня из привычной колеи. Все думают, что я — принципиальный холостяк, да я и сам уже довольно давно так о себе думаю. Но эта железяка… Я имею в виду Еву… Она разбудила во мне что‑то… И это «что‑то» ныло и саднило в моей душе до тех самых пор, пока я не встретил Ольгу. Кстати, замечу, когда выяснилось, что Ева — андроид, я зауважал ее еще сильнее. Ну, люблю я качественную технику.
А с Ольгой я познакомился на почте. Она там работает. Она — самый обыкновенный оператор. Вообще‑то, когда видишь на почте — за стеклом ли телеграфа, на межгороде или в отделе пересылок — молодую, симпатичную, но, как правило, усталую и издерганную девушку, думаешь: «Бедняга ты, бедняга. Видать, не балует тебя жизнь, раз ты выбрала себе такую профессию…» Но, когда я, зайдя в близлежащее отделение связи подписаться на пару тройку технических изданий, увидел Ольгу, я ничего такого не подумал. Потому ли, что она доброжелательно улыбалась мне, потому ли, что одета она была не «бедненько, но чистенько», а очень даже элегантно… Мне сразу захотелось с ней познакомиться. Потом я подумал, что, наверное, так она улыбается всем — «по долгу службы», и хотел уже уйти… Но тут же услышал, как она рявкнула на кого‑то: «Вам уже десять раз сказано, нет у нас открыток с мимозами! С гладиолусами берите, пока есть!» Я обернулся, а она вновь мило мне улыбнулась.
Дождавшись, когда очередь схлынула, я затеял с девушкой беседу, и мы оба моментально ощутили с ней то, что принято называть «родством душ». А еще мне ужасно понравилось, что она — «простой человек»: я по горло сыт общением с гениями и кумирами. И то, что я в группе — техник, только техник, и никто не знает меня в лицо, это тоже замечательно. Если бы я был музыкантом, я бы замучил себя и ее подозрениями в том, что она полюбила не меня‑человека, а меня‑звезду. И я точно знаю, что меня бы это бесило несказанно, ведь нельзя же оставаться звездой везде — и на сцене, и в постели, и на унитазе…
Но нет, она не знала, кто я, она видела перед собой только меня, именно МЕНЯ — не самого молодого, не самого симпатичного лысоватого гражданина. Она не знала даже о том, что у меня «золотые руки». Но я нравился ей, вот что было поразительно! Это стоило многого. И я уже подумывал о женитьбе, хотя мы и не обсуждали эту тему.
… Довольно долго мы дружили с ней на нейтральной территории: ходили в кино, вместе обедали в кафе и тому подобное… Я все тянул и не признавался, что состою в штате супергруппы и не последний в ней человек. Сперва боялся внести в наши отношения нездоровую струю, потом, окончательно убедившись, что Ольга в своей симпатии ко, мне абсолютно бескорыстна, наоборот, боялся отпугнуть ее. Нет, я ничего не врал, я честно сказал, что работаю техником в музыкальной студии… Просто я не сказал, чья это студия.
Но в какой‑то момент моя затянувшаяся конспирация стала раздражать меня самого, ведь я не решался пригласить Ольгу к себе в гости, уж очень у меня Шикарно. И только было я собрался это все‑таки сделать, как она сама пригласила меня к себе. К тому моменту я уже знал, что основной статьей ее дохода является вовсе не работа в отделении связи, а разведение квазиживых бытовых приборов. И, хоть я к этому последнему писку заморской моды и отношусь с подозрением, мне все‑таки было приятно, что она, как и я, занимается техникой, пусть и на другой манер… Но прочувствовать все красоты этого факта я смог, лишь очутившись в ее уютной двухкомнатной квартирке.
… Принесенные мною букет цветов, коробка конфет и бутылка коньяка как бы символизировали намечающийся переход в наших отношениях от платонических к более конкретным. Войдя в гостиную, я огляделся и не мог не отметить, что дизайн и обстановка ее безупречны. Оля поставила замечательно‑нейтральную музыку — инструментальные пьесы первой половины прошлого века, в стиле Дюка Эллингтона — музыку, ни к чему не обязывающую, но снимающую всякий налет неловкости. И вскоре я почувствовал себя легко и раскованно. Поболтали. Выпив на брудершафт, поцеловались, а потом, чуть приглушив свет, стали танцевать медленный танец и целоваться еще. И я подумал, что, собственно, все уже решено, хоть и не произносится вслух, а раз так, то почему бы мне не расстегнуть ее блузку? Вообще‑то в кармане у меня лежала коробочка с обручальным кольцом, но дарить его я решил позже, уж очень приятно было почувствовать себя молодым беспечным ловеласом.
Я потянулся к перламутровой пуговичке и неожиданно ловко справился с ней… И тут в соседней комнате раздался оглушительный грохот. Я подпрыгнул от неожиданности.
— Что это?! — воскликнул я. — Тут есть кто‑то еще?!
— Нет, — помотала она головой. — Тут никого нет.
«Бум‑бум‑бум», — продолжало равномерно стучать за стенкой.
— Кто же это шумит? — настаивал я.
— Это не «кто», а «что». Это стиральные машины.
— Что — стиральные машины? — не понял я. Стук и лязг металла о металл продолжался. Ольга застегнула пуговичку и, вздохнув, пояснила:
— У них как раз идет брачный сезон.
— Они там что, трахаются?! — наконец догадался я.
— Да! — откликнулась Ольга с явственным раздражением в голосе. — Они тоже.
— А можно глянуть? — полюбопытствовал я, хоть и был слегка шокирован этим ее «тоже». — Я еще никогда не видел, как… — Я осекся под ее мрачным взглядом. И тут лишь понял, почему она злится. Весь наш романтический интим развеивался, как дым. Действительно, было бы свинством заниматься любовью, насмотревшись сперва, как трахаются стиральные машины. — Хотя нет, мне это совсем не интересно, — соврал я. — Иди ко мне…
Я протянул ей руку… И в тот же миг позвонили в дверь. Помрачнев еще сильнее, Ольга вышла в коридор. Грохот за стенкой как раз прекратился. Я, присев на диван, прислушался. В коридоре щелкнул отмыкаемый замок, скрипнуло, а затем крайне раздраженный высокий мужской голос вскричал:
— Послушайте, вы! Когда, наконец, вы избавите нас от общества своего испорченного пылесоса?!
— Мой пылесос исправен, — нарочито спокойным голосом ответила Ольга.
— Возможно, он и исправен технически! — взвизгнул пришелец. — Но он испорчен в морально‑этическом смысле этого слова! Когда вы начнете следить за ним? Имейте в виду, однажды я приму радикальные меры!
— Можно подумать, виноват только он! — все‑таки вспылила Ольга. — Что‑то я не замечала, чтобы ваш голубчик отказывался от этих встреч!
— Но не он прокрадывается в вашу кладовку, а ваш в мою! Он берет мой пылесос силой! А это, в конце концов, безнравственно, ведь они оба мальчики!
— Так уж и силой! Мой ничуть не сильнее вашего! А помните, кстати, как я просила вас: «Возьмите самку…» Но нет, вы заладили: «Не хочу возиться с потомством, хочу иметь производителя…»
— А что, иметь производителя — сугубо ваша привилегия? Ага, так это месть?! Я начинаю думать, что ваш пылесос совершает свои аморальные налеты с вашего ведома и под вашим покровительством!.. Вы науськиваете его!
— Вы думаете, это возможно?! А вас, например, можно науськать на мужчину?!
Дальнейший ход этой перепалки я не расслышал, так как меня отвлекла какая‑то возня под диваном. Я встал на колени и заглянул. Там, среди пыли и тапочек, трахались два корейских утюга…
— Ты что‑то потерял?! — услышал я скорбный голос Ольги позади себя.
— Да так… — промямлил я, распрямляясь.
— Утюги? — догадалась она.
— Они, — признался я.
— Господи! — воскликнула Ольга, опускаясь на диван. — Как мне надоело!.. Я так старалась, чтобы хотя бы сегодня все это не помешало нам. Но я живу в сумасшедшем доме. Я никого не могу пригласить к себе, даже тебя! — Она всхлипнула и закрыла лицо руками.
Это «даже тебя» слегка резануло мне слух, но сострадание победило обиду.
— Оля, ничего страшного, — попытался я ее успокоить. — Я ведь знал, что ты — заводчица. Лично меня все это ничуть не смущает…
— Да?! — отозвалась она по‑нехорошему энергично. — А ты когда‑нибудь видел, как самцы телевизоров дерутся за самку?! Ты знаешь, что такое сексуально озабоченная микроволновка?! — Я молчал, чувствуя, что мой ответ и не требуется, а она продолжала: — Мы неспроста ругаемся с соседом. В прошлом году его кухонный комбайн‑самка влюбился в моего самца. Но у меня был «Zanussi», а у него «Samsung». Я не виновата, что европейские фирмы до сих пор противятся унификации. Мой комбайн не желал иметь дело с японкой, и она свела счеты с квазижизнью, выбросившись из окна! А теперь вот у наших пылесосов обнаружились гомосексуальные наклонности и страстное влечение друг к другу!..
— Оль, зачем тебе все это? — попытался я подойти с другой стороны к делу ее успокоения.
— Как это зачем?! Попробовал бы ты жить на зарплату почтового оператора. Удовольствие, знаешь ли, сомнительное. Два года назад мне на новые туфли приходилось три месяца деньги откладывать. Вот тогда одна моя подружка пожалела меня и подарила к этим моим новым туфлям пару сушилок для обуви — мальчика и девочку. Сушилка ведь всегда была прибором парным, так как и туфель — два. Это самый дешевый и самый неходовой вид квазиживой техники, но уже очень скоро на вырученные от продажи их потомства деньги я купила холодильник. А потом и пару к нему… Дальше — больше, все шло замечательно. Но в какой‑то момент я почувствовала, что это уже не мой дом, а их… У меня в той комнате — двенадцать пылесосов и четыре стиральные машины.
— Зачем так много? — искренне поразился я. — А как же иначе?! Такие крупные вещи способны к воспроизводству не чаще двух раз в год. А еще у меня четыре холодильника и шесть музыкальных центров. И у каждого — свой характер. Разборки, сцены ревности, квазиложество!..
— Это еще что такое?
— Это когда ни с того ни с сего симпатии друг к другу начинают питать представители разных видов техники. Тостер соблазняет миксер, термос пристает к кофеварке, а будильник лезет на плойку… И что самое отвратительное, у них случается потомство. По инструкции не должно, но случается. Особенно если устройства одной фирмы. О моем кладбище уродцев уже сплетничают во дворе. Хорошо еще, что я ничего в секс‑шопе на развод не взяла, эти приспособления, говорят, такое вытворяют!.. У одной моей подружки был квазивибратор и две электровагины, так вот, представь, этот, прямо скажем…
— Оленька, — прервал я ее, чувствуя, что в пылу она может ляпнуть нечто такое, за что потом ей будет стыдно. — Раз ты сама уже видишь, что неприятностей ото всего этого больше, чем пользы, может быть, стоит остановиться?
— Возможно, — кивнула она. — Я часто думаю об этом. Но ведь жили же как‑то наши предки со всеми своими козами, овцами и собаками?! В журнале «Квази» я прочитала, что самовоспроизводящаяся бытовая техника возвращает человека в мир, который был ему привычен сотни тысяч лет — мир симбиоза с домашними животными… — Тут Ольга притихла, ее возбуждение спало. Она хлюпнула носом. — Я, наверное, какая‑то неправильная, — сказала она. — Меня так это все утомило… Все эти случки…
— Ну, успокойся, успокойся, маленькая, — помог я ей уткнуться носом мне под мышку и погладил по голове. — Мы с тобой что‑нибудь придумаем…
В комнате что‑то громко и протяжно зазвенело. Я встрепенулся, но Ольга остановила меня:
— Не обращай внимания. Это будильник зовет свою подружку… Понимаешь, я ведь их теперь и выкинуть не могу. Они же хоть и квази, но все‑таки живые… Но ты не представляешь, Боря, сколько от них неприятностей! — Она подняла на меня мокрые глаза, — Например, в инструкциях пишут, что в период размножения пылесосы питаются только пылью, а стиральные машины — грязью и водой… Но все это — ложь! В стиральных машинах исчезают то носки, то платки, а то и целые рубашки. А пылесосы вообще воруют все, что попадется… А грохот… Сейчас еще тихо, а что тут по ночам творится… Но хуже всего… Хуже всею, что я начинаю тихо ненавидеть саму идею полового размножения. — Эту фразу она произнесла очень жалобно, вновь уткнувшись мне носом под мышку.
— Это ты зря… — сказал я, продолжая успокаивающе поглаживать ее волосы. — Квазиживая техника — штука перспективная. Не мой профиль, но я много читал об этом, и приходится признать, что бытовые механизмы стали теперь значительно доступнее и дешевле. Люди с небольшим доходом предпочитают покупать их не в магазинах, а по объявлениям таких заводчиков, как ты… Но просто любое производство изнутри пугает. У меня есть знакомый, который еще в школе целое лето отработал на сыроваренном заводе и с тех самых пор, уже много лет, не ест сыр. Я думаю, если бы мы знали обо всем, как и что делается, мы отказались бы от многого…
И тут я осекся, чувствуя, как напряженно она притихла. И до меня дошло, что она имела в виду. «Саму идею полового размножения…»
— Эй‑эй, — позвал я встревожено. — Насчет твоей техники мы подумаем. А насчет «ненавидеть саму идею», ты это прекрати. Мы‑то — люди. Нам сам бог велел… Знаешь что? Пойдем ко мне?
— К тебе? — удивилась она. — А ты разве не женат?
— С чего ты взяла?! — офигел я.
— Тогда почему раньше ты никогда меня к себе не приглашал?
Действительно… Выходит, она считала меня женатым мужчиной и все равно терпела меня?..
— Ну‑у… — протянул я, нащупывая в кармане коробочку с кольцом. — Дело в том… Я боялся, что тебе может у меня не понравиться.
— Скажи главное, — решительно потребовала она. — Кроме нас, там никого живого не будет?
— Абсолютно, — заверил я.
— Тогда идем! — обрадовалась она, подняла голову, и я увидел, что ее глаза моментально высохли.
— Нет, ошибся, — спохватился я. — У меня есть живой кот. Рыжий. Его так и зовут — Рыжий.
— Обожаю котов! — просияла Ольга. — А кошка у него есть? У меня есть одна подружка — заводчица кошек…
Нет, ладно, колечко подарю у меня.

Соль
НЕПРИКАЯННАЯ ДУША

Ну и семейка… Вот это класс!..
Из песни «Ё‑моё!»

1

Я чуть с кровати не слетел, когда услышал сигнал вызова. Ведь я хоть и спал, но ждать этого ночного звонка не переставал. Потому что означать он мог только одно: час пробил, и Кристина родила мне Степку.
— Да, слушаю?! — заорал я, поспешно завертываясь в простыню. Я ожидал увидеть на стереоэкране приветливое лицо какой‑нибудь симпатичной медицинской сестрички, которая с трогательным волнением в голосе сообщит: «Поздравляем, у вас — сын…» Но вместо этого там возникла не очень‑то презентабельная, но до боли знакомая мужская физиономия.
— Что, блин, козлы, не ждали?! — радостно проорал Козлыблин. И то правда: уж кого я не ожидал, того не ожидал. Однако, увидев, по‑настоящему обрадовался:
— Вадик?! Живой! А мы думали, ты того…
— Ага! Щаз‑з! Не дождетесь!
— Так ведь с Марса живыми не возвращаются. Мы же там были.
— Во‑первых, ты противоречишь себе: вы там были и вернулись, так? Во‑вторых, с чего ты взял, что я не на Марсе? Тут прикольно!
— Не надо врать, — уличил его я. — Если бы ты был на Марсе, мы бы не могли разговаривать с тобой свободно, а ждали бы, пока сигналы туда‑сюда пройдут.
— Умный, — осадил меня Козлыблин саркастически. — Друга похоронил и рад. А тот возьми да воскресни, вот досада‑то!..
— Вадик, — сказал я сдержанно. — Я ОЧЕНЬ рад тебя видеть. Правда. Мы все ОЧЕНЬ за тебя переживали. Но мудила ты редкостный, и это неопровержимый факт. Так что или ты внятно объяснишь мне, где ты и что с тобой произошло, или я отключусь.
— Да чего тут объяснять? — внемля моим доводам, взял он на тон ниже. — Все просто. Мое тело пока что находится на Марсе, оно в коме. А душу я скачал в Сеть.
— Что‑что? — не поверил я своим ушам.
— Что слышал. Ты кино древнее видел — «Газонокосилыцик»? Плоское еще.
— Смотрел. В детстве.
— Ну, вот. Кто‑то ведь должен был стать первым виртуалом.
Я открыл рот, сам еще не понимая, то ли от удивления, то ли чтобы что‑то сказать, но Козлыблин опередил меня:
— Постой‑постой. К тебе тут из роддома ломятся. Принимай поздравления, я на тебя позже выйду.
И его небритая рожа уступила место давно ожидаемому личику симпатичной медицинской сестрички.
Когда Кристина торжественно внесла ребенка в дом, я взял его на руки, порывисто склонился над ним… И молчавший доселе перевязанный синей лентой сверток разразился дикими воплями. Выхватив его у меня из рук, Кристина вскричала:
— Страшилище! Ты напугал ребенка!
— Чем?! — поразился я.
— "Чем, чем"! Волосней!
«Волосней»?! Ну и словечко… Меня предупреждали, что женщины после рождения ребенка деградируют, но я не ожидал, что этот процесс будет таким стремительным.
— Давно пора постричься, — бросила Кристина, неистово тряся сверток.
— Между прочим, — заметил я, — эта «волосня» — часть моего сценического имиджа.
— Купи парик. На шампуне сэкономим.
Когда Степка наконец затих, она сообщила полушепотом:
— Воспитанием сына я буду заниматься сама. И сама выберу ему гувернантку.
Я не стал распространяться на тему того, что понятие «сама» и понятие «гувернантка» входят между собой в явное противоречие. Я уже давно смирился с мыслью, что лучший способ не иметь неприятностей — это не спорить с Кристиной. Иногда я даже удивляюсь, откуда берутся неприятности у других людей, если у них нет Кристины.
— Дать объявление? — шепнул я смиренно.
Кристина осторожно, как сапер мину, положила сверток в кроватку и тронула клавишу на ее спинке. Кровать плавно закачалась. Кристина обернулась ко мне, и на лице ее обнаружилась язвительная усмешка.
— Да? — спросила она вполголоса, — Объявление? Специально для маньяков? Ты не знаешь, что маньяки находят своих будущих жертв в основном по объявлениям?
— Откуда ж мне это знать? — пожал я плечами, чувствуя себя детоубийцей. — Но как тогда мы будем искать гувернантку?
— Да уж как‑нибудь найдем, — успокоила меня Кристина. — Я сама найду. Тем более что гувернантка нам нужна виртуальная, это сейчас модно и очень удобно.
— А как это? — удивился я.
Она посмотрела на меня с нескрываемой жалостью. Как смотрят на убогих. Потом заговорила нарочито медленно, четко и разборчиво:
— Очень просто. Через камеру виртуальная гувернантка непрерывно наблюдает за ребенком по Сети, читает ему сказки, поет песни, короче, всячески развлекает. Попозже она будет учить ребенка говорить. А сейчас, если надо, укачает его с помощью дистанционного привода. Ну а уж когда нужно будет покормить его или перепеленать, сообщит об этом матери. — И, как бы на всякий случай, пояснила: — То есть мне.
— Ты уверена, что это значительно облегчит нам жизнь? — усомнился я. — Настоящая, невиртуальная гувернантка и покормила бы сама, и переодела…
— Да?! Какой ты все‑таки милый. Тебе просто не терпится подпустить к нашему ребенку чужую тетку. Сделать се доступ в наш дом свободным… А что ты знаешь о ней?! Ладно, если она просто воровка, а вдруг она какая‑нибудь извращенка или психопатка, или, например, сатанистка?.. Тебе хочется, чтобы нашего ребенка принесли в жертву дьяволу?!
— Ну с какой стати?! — запротестовал было я, но она тут же осадила меня:
— Ты хочешь сказать, что подобные вещи случаются крайне редко? Да, это так. Но они случаются. И если это случится именно с нами, вряд ли мы успокоимся тем, что подобные вещи случаются крайне редко… И вообще. Я так и знала, что, только мы приедем домой, ты начнешь лезть к нам со своими дурацкими советами.
«С какими советами?! К кому „к нам“?!» — поразился я. Но на этот раз стойко промолчал. А Кристина продолжала:
— Давай договоримся. Ближайшие пять лет ты не будешь вмешиваться в процесс воспитания ребенка. Потом — посмотрим. Потом ему, возможно, и понадобится твердая мужская рука, отцовский пример и тому подобное. А пока твое дело зарабатывать деньги, мое — заботиться о ребенке. Договорились?
— Договорились, — обреченно пожал я плечами. И услышал, как под столом хихикнула Мурка. Все эта дикая тварь из дикого леса понимает. Поумнее нас с вами будет. И, похоже, в этом доме все представительницы женского пола независимо от вида в заговоре против меня…
— Может, я тогда пойду в студию? — смиренно спросил я. — Поработаю.
— Сходи, сходи, — легко согласилась Кристина. — Толку больше будет.
Это называется любящие супруги встретились после долгой разлуки. Замечательно. Прелестно. Восхитительно…
И я поехал на студию. Честно говоря, это было как раз то, чего я хотел больше всего. Мысль о том, что появление в доме ребенка прервет мою работу как раз тогда, когда она только‑только начала спориться, мне не улыбалась. А она действительно начала спориться. Я уже показал Пилецкому и Чучу демоверсии своих трактовок «Come Together» и "Here Comes The Sun", и видел, что они конкретно обалдели. Причем в «Солнце» Чуч подсказал мне одну фишку, благодаря которой песня стала еще ярче.
В принципе можно было, конечно, связаться со студийным компом по Сети и работать, не выходя из дома. Но, во‑первых, и это главное, студийная обстановка больше располагает к творчеству. Во‑вторых, хотелось полного одиночества. В‑третьих, тогда пришлось бы отказаться от ряда аналоговых примочек. Можно, конечно, и без них обойтись, даже, может быть, они и не понадобятся, но желательно чувствовать себя во всеоружии. Я расплатился с таксистом, и экомобиль умчался. Я вошел в студию и уселся перед нашим навороченным нейрокомпьютером. Не всякая группа может себе позволить такую мощную хрень. Но «RSSS» это по карману.
Умная машина узнала меня, определила, что время сейчас не репетиционное, и сделала правильный вывод: на вспыхнувшем экране появилась плоская заставка моего личного проекта — обложка вожделенного альбома. Синее небо, зелень деревьев, уходящий в перспективу пустынный проспект, смешные, похожие на черепашек, машинки по обочинам, белые полосы пешеходного перехода, шагающие по ним «Битлз»…
Я аж подпрыгнул. Их пятеро! Почему?! Откуда взялся пятый?!! Кто это там затесался — в середине, между Полом и Ринго?! Что за чертовщина? Но я тут же узнал его. Потому что неожиданный персонаж ожил и обернулся лицом ко мне:
— Привет. Наконец‑то. Я уже тут ждать замучился.
Это снова был Козлыблин. Придурок!
— Здорово, — откликнулся я. — Как это ты туда влез?
— А, — махнул он рукой, — я ведь теперь — файл. А для файла это раз плюнуть. Я и не такое могу.
Сказав это, он легонько наступил Полу Маккартни на пальцы босой ноги, тот вздрогнул и отдернул ногу. Я вытаращил глаза, но Вадик, хихикнув, успокоил меня:
— Анимация. Ничего сверхъестественного.
— Слушай, а ты меня точно не разыгрываешь? — усомнился я.
— Ага, — посерьезнел он. — Я, блин, что делать, не знаю, а ты — «разыгрываешь»… Я ведь думал, что в компьютер только скопируюсь, а вышло, что я в него перекачался.
— То есть, что — ты уже никогда не станешь нормальным, а так виртуальным и останешься?
Он очень внимательно посмотрел на меня. И его лицо заполнило собой весь экран. Таким серьезным я не видел его еще никогда. Мне даже стало не по себе. Он сказал:
— Я не знаю. Но зришь ты в корень. Мое тело в коме, и сейчас его уже отправили на Землю, чтобы исследовать. Я боюсь, что, когда его заставят очнуться, оно умрет. Потому что меня‑то в нем нет… Если, конечно, я до этого не придумаю, как в него вернуться.
— А ты не знаешь?!
— Да нет же. Я ведь не ожидал, что так выйдет… Помогите мне, ребята. Пожалуйста.
Одна голова хорошо, а полторы — лучше. Я вызвал в студию Боба.
— …Ну, ты и урод! — сказал Боб Козлыблину. В правдивости его рассказа он не усомнился ни на миг, так как давно его знал и был в курсе его способностей. Тем более что Бобу тот рассказал все чуть подробнее, чем мне.
Оказывается, на Марсе его определили компьютерщиком в лабораторию, где военные ведут исследования по нуль‑транспортировке. Принцип такой: произвести подробнейшее, на атомарном уровне, цифровое описание предмета, затем эту информацию передать в пункт назначения и там предмет воссоздать.
Для этой цели в лаборатории был разработан и смонтирован «атомный сканер». Но вот беда: цифровое описание предмета на нем получалось, однако воссоздать объект по этому описанию пока не выходило. Приемный лоток сканера был небольшим, с арбуз величиной, да и формы сферической… Что и подтолкнуло Козлыблина засунуть туда башку. И вот результат. Он‑то просто хотел получить свой объемный цифровой портрет, а вышло черт знает что…
— Ну, урод… — еще раз протянул Боб, а затем спросил: — И что ты предлагаешь нам делать?
— Для начала надо выкрасть тело, — заявил Козлыблин. — Оно на Земле уже завтра будет.
— Легко сказать! — возмутился Боб. — Как ты себе это представляешь?! Еще только трупы я не воровал!
— Какие трупы?! — возопил Козлыблин. — Во‑первых, тело одно, а во‑вторых, оно живое!
— Ладно, допустим, мы сумеем его выкрасть, — вмешался я, — что с ним дальше‑то делать?
— Делать с ним как раз ничего не надо. Пока я не придумаю, как в него вернуться, пусть себе лежит. Отдыхает. Вам‑то что? Есть оно не просит…
— Да? — усомнился Боб. — Не просит? А если оно подохнет от истощения? — Козлыблин обиженно поморщился, но Боб не позволил ему и рта открыть: — Его ведь небось как‑нибудь подкармливают искусственно, а мы — не медики! Подохнет, мы виноваты будем. Сам‑то ты в комп спрятался, а нас в тюрьму засадить хочешь.
— Ну, а что же мне делать теперь? — расстроился Козлыблин. — Тут, что ли, оставаться, при живом‑то теле?
— Раньше надо было думать! — отрезал Боб.
— Мне вообще‑то тут хорошо, я же тут волшебник, — вяло признался Козлыблин, и в тот же миг его нос и уши принялись быстро расти. Нос превратился в хобот, а уши в слоновьи лопухи, затем хобот расцвел сиреневым цветком, а уши, позеленев, стали листьями. Тут же все это увяло, опало, и он снова стал собой, продолжая: — Но противно как‑то сознавать, что ты не настоящий…
— Ладно, ты, — наехал я на Боба, — хватит уже его гнобить, ему и без нас тошно.
— Да понимаю, — кивнул Боб. — Это же я так, от бессилия… Ну не знаю я, что делать, не знаю!
— И я не знаю, — согласился я. Мы помолчали.
— А куда его повезут, твое тело‑то? — спросил я.
— Эта информация у меня есть, — заверил Козлыблин. — Для меня и раньше‑то в Сети преград не было, а теперь и вовсе.
— Ну, так диктуй, урод, — сказал Боб обреченно. — Красть мы никого не будем, но хотя бы узнаем, что с ним делать собираются, поговорим с врачами, может, что‑то и придумаем…
После марсианских гастролей у всех членов нашей группы есть допуск в марсианский космопорт «ЁсМас». На следующее утро мы с Бобом примчались туда за полчаса до прибытия шаттла «Золотой хвост», в котором, по сведениям Козлыблина, и должны были доставить на Землю его тело.
Не нравилось мне все это, ох, не нравилось… На всякий случай мы договорились вооружиться. За годы гастрольной жизни у меня накопилось довольно много разных разрешенных защитных примочек, и все их я сейчас распихал по карманам: зуду, электрошоковый жезл, вспышку‑парализатор, кольцегравитат и тому подобное.
Собираясь, я нечаянно уронил гранату‑невидимку, она сработала, и, разбуженный ее хлопком, захныкал Степка. С ним проснулась и Кристина, сонно посмотрела в мою сторону и проницательно спросила:
— Совсем обнаглел? Хочешь сына сиротой оставить?
И это при том, что, повторяю, граната сработала и видеть меня Кристина не могла всяко.
— Все нормально, — промямлил я, выскальзывая за дверь.
… В ожидании прибытия шаттла мы сидели с Бобом в просторном зале для встречающих, и от безделья я предложил ему сочинять текст для новой песни. Пусть она называется «Неприкаянная душа». Этакий рок‑н‑ролльчик на тему козлыблинских злоключений.
Вообще‑то Боб — техник группы и в сочинении песен участия никогда раньше не принимал. Но на мое предложение он откликнулся с воодушевлением. Первую строчку задал, естественно, я:
Ты нашла свое место,
Неприкаянная душа…
Боб подумал‑подумал и выдал:
…Ты закатана в тесто,
Но не вышел пельмень ни шиша.
— Ты чего это несешь? — удивился я. — Какое тесто, какой пельмень?!
— Ну, это образно, — смутился Боб. — Имеется в виду, что душа нематериальна и никакого толку ее помещать в не свойственную ей оболочку нет. Вот, например, душа Вадика: она должна быть в его же теле, иначе — все неправильно. А «ни шиша» это я так специально по‑рок‑н‑ролльному грубовато придумал.
Я внимательно к нему присмотрелся. Нет, вроде не шутит и не издевается. Ладно…
— Давай‑ка еще раз попробуем, — предложил я и, отбивая ритм по коленке, повторил:
Ты нашла свое место,
Неприкаянная душа…
На этот раз Боб выдал даже без паузы:
…Ты с родного насеста
Петухом упорхнула, шурша.
— Почему петухом? — снова потребовал я объяснений.
— Потому что с насеста, — не напрягаясь объяснил он.
— А почему шурша?! Чем?!!
— Крыльями! Что ты придираешься?! Придумай лучше, если такой умный!
— И придумаю, — пообещал я и, опять постукивая себя по коленке, тихонько, почти про себя, повторил для разгона:
Ты нашла свое место,
Неприкаянная душа…
Но Боб, не дав мне опомниться, выпучил глаза и выкрикнул:
…Не желая жить пресно,
А, как кот, свою шерсть пуша!
Увидев испуг в моих глазах, Боб завопил:
— Чего тебе опять не нравится?! Идеальные строчки! Когда мой Рыжий беспокоится, у него шерсть дыбом встает! А у твоей Мурки нет, что ли?!
— Встает, — вынужден был признать я.
— Вот я и применил аллегорию. Душа не хотела жить скучно, то есть пресно, а хотела жить неспокойно, то есть шерсть дыбом! То есть беспокойно! То есть пуша!
— Нет такого слова — «пуша»! — заорал я.
— Нет, так будет! — парировал Боб. — Это поэзия! В поэзии надо идти непроторенными тропами! Бездарь несчастный!
— Вот что, — сказал я, заставляя себя успокоиться. — Ну ее, эту песню. Давай не будем ее сочинять.
— Ну и не сочиняй, — пожал плечами Боб. — Тебя никто и не просит. Я ее сам сочиню.
Я даже не знал, что ему и ответить, но наш неожиданный поэтический конфликт разрядился сам собой. Раздался голос диспетчера:
Внимание. Межпланетный шаттл «Золотой хвост», прибывающий с Марса, заходит на посадку. Встречающих просим пройти к площадке номер четыре. 
Народ зашевелился. Мы тоже снялись со своих мест и направились к подземному переходу.
Зависнув над космодромом, многотонная туша корабля медленно опускалась на один из зеркальных приемных кругов, разбросанных по зеленому полю аккуратно подстриженной травы. Все‑таки я до сих пор не могу смотреть на это без благоговения. При том что я — один из немногих, кому посчастливилось слетать в космос. Перелеты в пределах Солнечной системы — дело сегодня все‑таки очень еще дорогое.
Самое замечательное в посадке шаттла — тишина. Абсолютная, но не ватная. Тишина живая, естественная. Слышно дуновение ветра, слышно сопение соседа, слышно, как что‑то хрустнуло под чьей‑то ногой, но это шумы посторонние. А сам гигантский конус космического судна слипается с площадкой, не издав ни звука.
И только через несколько секунд после полного приземления, когда отключаются антигравы, ноги ощущают волну сотрясения почвы, и раздается низкий утробный раскат, словно сама Земля стонет, приняв на себя невыносимую тяжесть… Класс! Но мы сюда не любоваться приехали.
Мы изо всех сил вглядывались в фигурки высыпавших на траву пассажиров, ища глазами медицинскую каталку. Но нет, никаких каталок не было. Люди тонким ручейком двинулись в нашу сторону. Я уже подумал, что информация Козлыблина о прибытии тела оказалась неверной, когда Боб возбужденно загомонил:
— Смотри! Вон! Двое в форме! Видишь?! Вон! А между ними?.. Видишь?!
И я увидел. Тело очнулось. Оно преспокойно шло собственными ногами под ненавязчивым конвоем двух офицеров космической медслужбы.
— Ёлки! — воскликнул Боб. — Это ж надо!
— Ничего не понимаю… — признался я.
— Чего тут понимать‑то? — всплеснул руками Боб. — Ты что, правда не въезжаешь? Никуда он не скачался, а все‑таки только скопировался. И теперь на свете есть два Козлыблина — один этот, реальный, другой у нас — виртуальный.
— Думаешь?
— Чего тут думать? Факт налицо.
Вадик узнал нас издалека, запрыгал и замахал руками, а когда поравнялся с нами, принялся обниматься и жать руки с криками:
— Ребята! Привет! А вы как тут?! Кого встречаете?!
— Кого встречаем? — саркастически усмехнулся Боб, но я ткнул его локтем в бок, и он закончил: — Да никого. Так. Песню сочиняем. Впечатлений набираемся. Для вдохновения.
— Козлы, блин! — обрадовался Козлыблин. — Я вам потом такого нарасскажу, на целую оперу хватит! Я ведь с Марса.
— А мы не догадались, — съязвил Боб.
— Прошу прощения, — вмешался один из козлыблинских сопровождающих, мужчина неопределенного возраста. Выглядел он слегка растерянно. — Ваш друг находится во временном карантине. Мы уполномочены свести к минимуму его контакты с посторонними лицами…
— Да ладно, — махнул рукой Боб, — у нас еще есть…
Я снова ткнул его в бок, да так, что он аж вздрогнул и выдавил из себя:
— …друзья. Другие.
— Извините, — вмешался я, — один вопрос. Скоро этот карантин закончится?
— Трудно сказать, — сказал мужчина. — Думаю, дня через два. Насколько я понимаю, раз вы находитесь здесь, значит, вы имеете допуск к определенной информации о Марсе?
— Да, — подтвердил я, — мы были там и подписывали бумагу о неразглашении.
— В таком случае, пожалуйста, имейте в виду, что все касающееся пребывания на Марсе вашего друга и его возвращения относится к информации того же разряда.
— Хорошо, — отозвался я, — мы учтем это.
— Всего доброго, — кивнул он, и троица двинулась дальше, к выходу.
— Я скоро буду! — крикнул нам Козлыблин, обернувшись. — Всем привет!
Когда мы рассказали об этом нашем свидании Козлыблину виртуальному, мы ожидали с его стороны чего угодно, только не радости. Но мы ошиблись.
— Значит, живой?! — орал он, приплясывая на экране. — Вот класс! Вот ништяк! И на Земле?!
— Чему ты радуешься, я не пойму? — удивился Боб. — Тебе‑то что с этого? Его тело занято, а он радуется.
— Дурак ты, Боб! — откликнулся Козлыблин. — Я ведь почему хотел в тело вернуться? Потому что жаба давила: есть тело, оно вроде бы мое, а его убить могут. А теперь, когда выяснилось, что у него есть хозяин, чего мне жалеть‑то?
— Не понимаю, — упрямо покачал головой Боб.
— Ну‑у, как если бы тебе двоюродная прабабушка оставила в наследство дом где‑нибудь в Сибири, в каком‑нибудь Томске, например. Так себе домишко, развалину. Но это твое имущество, ты за него отвечаешь, даром ты его не отдашь никому. Но на самом‑то деле тебе от него одна морока.
Тут уже и я не выдержал:
— Странная логика. Нормальное у тебя тело, никакая не развалина.
— Да я не про него говорил, а про всю эту вашу «реальность». Тут‑то, в Сети, у меня простору в сто раз больше! Тут чего только нет! И он, моя матрица, тоже своего добился — вернулся на Землю! Да как вы не понимаете, нас ведь теперь двое — один там, другой здесь, и оба — на своем месте! И мы обязательно найдем друг друга!.. Вот только чем бы мне сейчас‑то заняться? — вдруг поскучнел он. — Времени у меня — вечность, да и спать не надо. А живых тут, кроме меня, пока никого.
— Вот ведь тамагочи, — усмехнулся Боб и пояснил: — Были такие в двадцатом веке игрушки. Типа компьютерных зверушек. Детям нравилось за ними ухаживать.
И тут меня осенило.
— Слушай, — сказал я ему. — А пойдешь к моему Степке гувернером?
Он на миг задумался, а потом радостно кивнул:
— Почему бы и нет? — Тут же его нос неимоверно разбух, стал разноцветной пластмассовой погремушкой, и он, заставляя ее шуметь, быстро потряс головой, бормоча: — Я детей люблю, даже очень! Они прикольные!
Боб задумчиво произнес:
Ты нашла свое место,
Неприкаянная душа…
Посмотрел на меня осторожно и закончил:
Жизнь всегда интересна, —
Ты твердишь, — жизнь всегда хороша!
— Что‑то типа того, — кивнул я одобрительно. И Боб расцвел.

2

Кристина разбудила меня среди ночи зловещим шепотом:
— Милый. Я боюсь.
— Чего? — так же шепотом спросил я.
— А ты послушай! — все с той же интонацией прошептала она.
Я прислушался. Сперва мне показалось, что в доме царит полная тишина. Но только я собрался сообщить ей об этом, как понял, что не прав и какой‑то, хоть и слабый, звук все‑таки действительно присутствует. За стенкой. Еле слышное равномерное бормотание. Нет, не совсем равномерное, а с небольшими паузами.
— Где это? — тихо спросил я.
— В детской, — отозвалась Кристина.
— И что это такое?
— Это твой странный гувернер разговаривает с ребенком, — прошептала она зловеще.
— Ты хочешь сказать, он читает ему сказку?
— Если бы я хотела сказать так, я бы так и сказала. В том‑то и дело, что ничего он не читает. Он разговаривает.
— Бред, — не поверил я. — Может, он и разговаривает, только сам с собой. Степке ведь нет еще и двух месяцев.
— В том‑то и дело, — кивнула Кристина. — Потому я и боюсь.
— Ты его еще вчера хвалила…
— Конечно. Другим мамам по десять раз за ночь приходится вскакивать — то кормить, то пеленать, а я второй месяц сплю себе, как слон. И днем Степка почти не капризничает… Но я же не знала, что они ночь напролет разговаривают. И теперь я думаю: может быть, это и удобно, когда грудной ребенок и есть просит, и какает в строго определенное время, но естественно ли это?
— Да ну, — сел я на кровати. — Чепуха какая‑то. Пойду гляну.
— Не вспугни! — предупредила Кристина и поползла по простыням ко мне. — Возьмем с поличным.
Она просто детективов начиталась, как я сразу не догадался! Я уже хотел попытаться уговорить ее не дергаться и продолжить здоровый сон, когда из‑за стенки явственно раздался смех. Смеялись двое: ребенок — заливисто, самозабвенно, и взрослый — глухо ухая.
И вот тут мне стало страшно и самому. Да, Степка умеет смеяться, он смеялся уже на второй день после того, как Кристина привезла его домой. Но смеялся он от того, что, например, я щекотал ему живот своей укороченной «подоспей»… Чувство юмора тут ни при чем, чисто физиологическая реакция. У него и эрекция случается, это ведь не значит, что он испытывает желание… Но сейчас он смеется от чего‑то, что сказал ему виртуальный гувернер Козлыблин. Более того, они смеются над чем‑то вместе!
Я вовсе не против здорового чувства юмора у своего сына. Но всему свое время. Играющий в песочнице сорокалетний дебил — это неприятное, но, по большому счету, вполне объяснимое зрелище. А вот смеющийся над удачной шуткой грудной младенец — это противоестественно, а потому довольно жутко. Тем более если это твой родной сын…
Мы прокрались коридором и тихонько приоткрыли дверь в детскую. В бледном мерцании стерео я разглядел кроватку‑манеж и облился холодным потом: я увидел в ней темный силуэт, и мне почудилось, что это стоит, держась за спинку, и неотрывно смотрит в экран наш малыш… Моя жена родила монстра? «Не мышонка, не лягушку, а неведому зверюшку..?» Похоже, это архетипический страх русского мужчины, но мне от этого не легче.
Но нет, это, конечно же, не Степка, а здоровенный плюшевый медведь, прислоненный к решетке манежа. Сын же, как и положено полуторамесячному ребенку, лежит себе на спине. Правда, лицо его действительно обращено к экрану, а на губах и впрямь блуждает улыбка, которая вовсе не кажется мне бессмысленной.
Я перевел взгляд на стерео. Там, на полянке, окруженной высокой травой и радужными цветами, скакала и приплясывала на двух тоненьких задних лапках здоровенная божья коровка с головой Козлыблина. Когда прыжок был особенно высоким, пятнистые чешуйки на ее спинке раздвигались, и оттуда высовывалась пара вибрирующих полупрозрачных подкрылков.
Приплясывая, коровка‑Козлыблин размахивала двумя парами рук, сжимавших искрящийся бенгальский огонь, клетку с попугаем, надкусанное яблоко и попискивающий древний автомобильный клаксон. При этом она сосредоточенно бормотала:
…Гуси, гуси, гуси, гульки,
У бабуси есть свистульки…
В этот миг из кустов высыпала стая пегих гусей и, окружив божью коровку‑Козлыблина, запрыгала вокруг него.
…Гуськи, гуськи у ворот,
С ними наш почтовый кот…
Тут же на стереоэкране не замедлил появиться белый как снег котище, ухитряющийся одновременно пританцовывать, держать в зубах голубой конверт и, плутовато ухмыляясь, исподтишка цеплять когтями гусей. А коровка‑Козлыблин, впадая во все большую экзальтацию, продолжала бормотать:
…Вот он — наш почтовый кот,
Он нам почту принесет.
А на ветке соловей
Отгоняет снегирей…
Эти слова немедленно подтвердились живой иллюстрацией: в небе разразилась настоящая битва пернатых, и снегириные перышки посыпались на головы всей честной компании розовым снегом.
…Соловей, соловей,
Улетай‑ка поскорей,
Улетай‑ка поскорей,
Папу с мамой пожалей…
И тут на полянке, так же как и остальные, нелепо подскакивая, появились мы с Кристиной. Росточком мы были не больше гусей и, озираясь по сторонам, выглядели крайне растерянными. На мне были полосатые трусы, а на Кристине кружевная ночная рубашка.
Мы переглянулись… То есть переглянулись мы настоящие, а не компьютерные. Мало того, что и в самом деле на мне были полосатые трусы, а на Кристине кружевная ночная рубашка, но и выражение лица у Кристины было точно такое же, как у ее экранной копии. И у меня, наверное, тоже.
Мы вновь уставились в проем двери. Там, разделавшись со снегирями и хищно приоткрыв клюв, гигантский соловей уже нарезал круги над нашими с Кристиной головами. Божья коровка Козлыблин затараторила:
…Злой разбойник‑соловей,
Улетай‑ка поскорей,
Степа‑Степочка придет,
Папу с мамочкой спасет…
Сейчас же из цветочных зарослей выскочил обнаженный младенец, правда, одного с нами роста. Он легко поймал зловредного соловья и, раскрутив над головой, выбросил его за пределы видимости. Тут же мы трое схватились за руки и, вместе с гусями и почтовым котом, высоко вскидывая коленки, пустились в пляс вокруг коровки‑Козлыблина, которая возбужденно выкрикивала:
…Ах, класс, класс, класс,
Степа всех нас спас!..
Пацан в кроватке залился радостным смехом. Захохотал и Козлыблин. Они смеялись, наверное, минуты три. А как только смолкли, картинка тут же сменилась. Теперь дело происходило на морском дне. Туда‑сюда по экрану сновали разноцветные рыбки. Из огромной перламутровой раковины высунулась голова Козлыблина с длинными рожками на лбу и забормотала все в том же ритме:
В Черном море, буль, буль, буль,
Жил моллюск по кличке Шмуль…
Но чем там все закончилось у Шмуля, я не узнал, так как Кристина тихонько прикрыла дверь и мрачно уставилась на меня. Я сокрушенно пожал плечами. Она схватила меня за руку и поволокла обратно в спальню. Там, усевшись на кровать и усадив меня напротив, она спросила:
— Ну?
— Все нормально, — сказал я. — Обычная компьютерная анимация. Специальная программа для самых маленьких. — Я врал с такой уверенностью в голосе, что мне и самому стало казаться, что это так. — Сейчас этим пользуются все виртуальные гувернантки.
— Да?! — в отличие от меня самого, Кристину мне провести не удалось. — А вот эта ночная рубашка? — Она потрепала себя за подол. — А твои трусы?! А то, что ребенок смеется над тем, чего еще не может понимать?!
— Да, это развивающая программа, — продолжал я импровизировать. — Она разработана психологами. Это мы думаем, что ребенок ничего не понимает, а на самом деле он уже многое может понять, но только на уровне образов…
— Мне кажется, ты врешь, — просто сказала Кристина. — Я хочу поговорить с ним.
— С кем? — не понял я.
— "С кем, с кем", — передразнила меня Кристина. — Ну не со Степкой же. С Вадимом.
— Так и поговори, кто тебе мешает, — нарочито безмятежно пожал я плечами, вполз на кровать и растянулся во весь рост. — Хоть сейчас.
— Я не хочу разговаривать с ним по стерео, — возразила она, но по голосу я понял, что она уже успокаивается. — Я хочу встретиться с ним. Я живьем его ни разу даже не видела.
— А‑а, — откликнулся я как мог равнодушнее, делая для пущего правдоподобия вид, что одновременно с этим зеваю. — Ладно, встретишься…
Легко сказать! Как это она, интересно, встретится с этой неприкаянной душой?!
— Завтра, — сказала Кристина.
— Завтра, так завтра, — сказал я. — Давай спать.
«Завтра?! — лихорадочно вертелось у меня в голове. — Как же мы выкрутимся?!»
— Ты скажи ему, чтобы он зашел к нам, — продолжала она. — В любое время. Мне самой как‑то неудобно, еще подумает, что я его, невзлюбила. Только будь тогда же и сам дома. Позови, как будто в гости.
«Настоящий Козлыблин! — внезапно озарило меня. — Он ведь вернулся! Его отпустили! Он выручит!»
— О`кей, — сказал я. — Завтра он будет. Все. Спим.
— Спим, — согласилась она, погладила меня по голове и заметила умиротворенно: — Как песик. Короткошерстный…
А за стенкой все гудело еле слышное бормотание:
…Бу‑бу‑бу‑бу‑бу‑бу‑бу,
Бу‑бу‑бу‑бу‑бу‑бу‑бу…
Шмуль дело свое знал. Очень, видно, был продвинутый моллюск.
Но назавтра о нашем ночном разговоре с Кристиной я вспомнил только ближе к концу плотно загруженного работой дня. Сперва мы с остальными RSSS‑овцами работали над новой песней Петруччио, которая обещала стать хитом. Называлась она «Бинокль», и речь в ней шла о доблестном капитане корабля, который очень любил смотреть в соответственный предмет.
…Если только корабль не по курсу пойдет,
Он в бинокле своем окуляр подведет,
И снова близко цель видна,
Близка волшебная страна…
Кончилось это капитанское увлечение, само собой, довольно плачевно:
…Сгнили снасти давно,
В трюме скисло вино,
И команда от скуки готова на дно…
Но так же весел
старый капитан:
Бинокль повесил
и свято верит в свой обман.
Вещичка получалась забойная и с коммерческой точки зрения многообещающая. А когда все разошлись, я снова взялся за свои сольные дела и до посинения шлифовал харрисоновские «Something» и «Here Comes The Sun». Самое сложное — поймать интонацию, ведь голос я синтезирую из собственного… Я уже свел половину альбома! И, по‑моему, очень достойно. Еще немного, и я заново открою миру «Битлз».
Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что музыка «Russian Soft Star`s Soul» в сто раз современнее и мы популярны сегодня как никто. Но, боюсь, местечко в вечности я обеспечу себе все‑таки этим римейком «Abbey Road»… Лишь около семи вечера я стукнул себя по лбу: «Козлыблин!!!» — и попытался связаться с ним, но ответил мне его ДУРдом:
— К сожалению, хозяина нет. И он просил ни с кем его не соединять и лишний раз не беспокоить.
Я уже пытался пару раз связаться с Вадимом, после того как он вернулся на Землю, Но все время натыкался на его Дом, который всякий раз сообщал что‑либо подобное. Я не спорил, главное, Вадим жив и здоров, а понадобится, сам на меня выйдет. Но сегодня ситуация была особенная, и я спросил:
— Но ты можешь хотя бы передать ему информацию?
— Если сильно надо.
— А спросить можешь?
— Ну?
Козлыблинский ДУРдом — ужасно наглый. Весь в хозяина.
— Баранки гну! Спроси его, не сможет ли он ко мне подъехать сегодня к девяти. Скажи, что мне это ОЧЕНЬ нужно. Скажи, что я его просто у‑мо‑ля‑ю!
— Сейчас, — откликнулся Дом и примолк. Потом сообщил: — Хозяин сказал: «Буду», — и отключился напрочь. Больше у меня с ним связи нет.
И на том спасибо. Придется ловить его перед домом и инструктировать. Он ведь не знает о существовании своего виртуального двойника и уж тем более о том, что тот служит у нас гувернером.
— Кажется, он на меня рассержен, — продолжал ДУРдом расстроено. — Все из‑за вас…
— Ну, извини, — пробормотал я и прервал связь. Только перед Домами я еще не оправдывался.

Без четверти девять я уже дежурил на улице возле своей двери, ожидая Вадима. Но его все не было и не было. Я глянул на часы. Пять минут десятого. Что же он опаздывает‑то, бестолочь?! Ё‑моё! Виртуального‑то ведь тоже надо было предупредить, чтобы отключился минут за пятнадцать до нашего прихода. Ладно, тут что‑нибудь придумаем…
Я снова посмотрел время. Десять минут.
… В половине десятого я понял, что ждать далее бессмысленно, и, придумывая отмазки, вошел в дом. На звук захлопнувшейся двери из гостиной выпорхнула Кристина. Ее лицо сияло. Мне стало стыдно, что сейчас придется ей врать, но что я мог сделать?
— Как дела, милый? — спросила она, целуя меня в щеку.
— Все прекрасно, — заверил я. — Вот только я не смог выполнить свое обещание насчет Вадика.
— А он здесь, — сказала Кристина. — Он сказал тебе, что будет в девять, а сам приехал на полчаса раньше. И мы уже все обсудили.
Я почувствовал, что у меня подкашиваются коленки.
— И‑извини меня, по‑пожалуйста, — сказал я, заикаясь от волнения и стыда. — Я хо‑хотел тебе все рассказать. Потом…
— Да уж, милый… Ты меня удивил, — она смотрела на меня все с той же торжествующей улыбочкой. И теперь мне было абсолютно ясно, что улыбочка эта означает: «То, что ты — безответственный негодяй, я подозревала всегда. И я очень рада, что убедилась в этом еще до того, как ты окончательно погубил меня и ребенка, подсунув ему в воспитатели виртуальное существо…» Я не сразу понял смысл сказанных ею дальше слов: — Это непростительно с твоей стороны — скрыть от меня, что Вадим Евгеньевич — ведущий российский специалист по уходу за детьми дошкольного возраста и их интеллектуальному развитию.
— Ва‑ва‑вадим? — переспросил я.
— Что это с тобой? — вгляделась она в мое лицо. — Почему ты такой бледный? Ты не заболел?
— Н‑нет… Я здоров.
— Ну, проходи же, поздоровайся!
Я шагнул в гостиную, и мы с Козлыблиным, усиленно мне подмигивающим, пожали друг другу руки. На прозрачном столике стояла бутылка коньяка и рюмка, это Кристина угощала «высокого гостя». Еще там стояла бутылка сока и бокал, это она пила сама. И еще коробка конфет.
— Вадим Евгеньевич, — обратилась Кристина к Козлыблину, присев вместе с нами за столик, — вы не могли бы побыть у нас еще хотя бы часик? Я уже два месяца почти совсем не выхожу из дома…
— И совершенно, блин, напрасно, — важно сказал Козлыблин. — Ребенок находится под моим неусыпным контролем… Доверять людям надо.
— Но ведь при этом вы далеко, — напомнила Кристина. — А доверяю я вам, как себе. Даже больше. И Степашку с вами я оставлю без всяких опасений. Как раз сегодня в нашей школе моделей выпускной показ, и мне так хочется взглянуть, хотя бы одним глазком…
— Да идите, чего там, — жеманясь, махнул рукой Козлыблин, вороватым движением сунув при этом в рот конфету, — я тут посижу сколько надо. Пока не вернетесь. Я ж, блин, все‑таки ваш гувернер, — и закинул в рот еще одну конфету. Я понял, что он все‑таки нервничает.
— Спасибо! — возликовала Кристина, вскочила, подлетела к Козлыблину и чмокнула его в лоб. — Я так и знала! Я уже и такси вызвала! — Она метнулась в спальню.
— Чего ты ей?.. — начал было я, но тот прижал к губам палец, и я замолчал. Буквально через три минуты, за которые Козлыблин зажевал не меньше десятка конфет, Кристина влетела в гостиную уже в роскошном вечернем платье и с макияжем на лице.
— Я постараюсь как можно быстрее! — заверила она.
— Да ничего, ничего, — с набитым конфетами ртом замахал руками Козлыблин, — сколько вам надо, столько и тусуйтесь.
— Милый, я тебя с собой не зову. Ты, надеюсь, не обижаешься? — обратилась она ко мне. — Нельзя же бросать гостя одного.
— Да ничего, ничего, — точно так же, как Козлыблин, замахал руками я. — Я с удовольствием останусь. Мы с Вадимом сто лет не виделись…
Когда за ней захлопнулась дверь, я прошел на кухню и взял там стакан. Затем вернулся, наполнил его до половины коньяком и залпом осушил. Потом наконец задал недосказанный вопрос:
— Чего ты ей наплел?
— Ой, чего только не наплел, — признался Козлыблин и хихикнул, непрерывно жуя.
— Слушай, хватит жрать, а? Смотреть противно!
— Да при твоей жене неудобно было, все‑таки светило науки как‑никак, А знаешь как хотелось!
— Ладно, жри. Как ты обо всем догадался‑то?
— Мне как Дом позвонил, я тут же все и понял. Ты что, думал, я не знаю про своего двойника? Да он сразу на меня вышел, только я домой вернулся. Мы с ним тут такие дела ворочаем…
— Какие дела?
— Он — воспитательные! А я на оборонку теперь тружусь. Он сейчас — действительно самый крутой специалист по развитию детей. Он владеет всей мировой информацией в этой области! Тут и психология, и физиология, и информатика, и все, что хочешь. Ты что, думаешь, все, что он показывает, — просто мультики дурацкие? Это же сплошные коды, которые на подкорку воздействуют — и в словах, и в цветах, и в ритмах. Он из твоего ребенка враз вундеркинда сделает, а потом и гения…
— Знаете что, ребята, — сказал я, чувствуя, как хмель теплой волной пробегает по телу и смывает напряжение последнего часа. — Вот только не надо ставить эксперименты на моем ребенке.
— Да тут все абсолютно безопасно! — заверил меня Козлыблин. — В дальнейшем‑то все такими будут, но твой будет первым. Ты знаешь, какие у человеческого мозга возможности? Не знаешь? А мы знаем! Ты еще спасибо скажешь! — Он опрокинул рюмку.
В этот момент из детской раздался козлыблинский же голос:
— Эй, вы. Я уже замучился делать вид, что меня нету.
Мы прошли туда. Козлыблин на экране выглядел персонажем пластилинового мультфильма. Причем пластилин подтаивал. Бедняга весь как‑то расползся и непрерывно менял очертания.
— Встань‑ка передо мной, — попросил он настоящего, — я хоть посмотрю. А то уже не очень хорошо помню, каким был изначально.
Глядя на свой реальный прототип, он понемногу пришел в порядок и спросил:
— Так нормально?
Козлыблин придирчиво его оглядел и заметил:
— Хвост убери.
— Блин! — спохватился тот, и хвост исчез.
— Ты создай себе неподвижный файлик с моим изображением, — посоветовал Козлыблин, — чтобы сверяться.
— И то верно, — согласился его виртуальный двойник. — Так и сделаю.
Козлыблин обернулся ко мне:
— Ну, ладно, я пойду.
— Как это «пойду»?! — запротестовал я. — Как я тут один с ребенком? Я боюсь!
И вдруг со стороны кроватки раздалось:
— Папа, не бойся.
Я подпрыгнул и испуганно уставился на Степку.
Оба Козлыблина радостно заржали. Степка лежал ногами ко мне, головой на высокой подушке и смотрел на меня своими голубыми‑преголубыми глазами.
— Не бойся, — повторил он, слегка картавя. — Я ведь уже умный.
— Ты это…— начал я взволнованно. — Ты только маме… Маму…
— Не бойся, — улыбнулся он понимающе.
… Даже и не знаю, радоваться мне или горевать. То ли я и впрямь отец будущего гения, то ли у моего сына украли детство и превратили в несчастного уродца? Или одно не исключает другого? Не знаю… Но теперь уже ничего не изменишь. Поживем, увидим. И будем надеяться.
Сперва я боялся сильно. Но время идет, и я замечаю, что Степка ничуть не хуже и не несчастнее других детей. Так, может быть, все‑таки правильную песенку сочинил Боб про моего виртуального Козлыблина:
Ты нашла свое место,
Неприкаянная душа.
Жизнь всегда интересна, —
Ты твердишь, — жизнь всегда хороша!
Тем более что Кристина так до сих пор ничего и не заметила, а она как‑никак мать.

Соль‑диез
ДЕНЬ КАК ДЕНЬ. ШИЗОФРЕНЬ

Рассказ Сергея Чучалина на тему «Как я провел каникулы»

… Ноя, я хочу играть
С серым зайцем в домино,
Я не хочу узнать
Абсолютно, абсолютно ничего…
Из песни «В полусне»

1

Короче, у меня есть младшая сестренка, сейчас ей шестнадцать, то есть она младше меня на девять лет. А когда ей исполнилось только двенадцать, она ни с того ни с сего заявила предкам, что хочет жить самостоятельно: Родители были категорически против, но надо знать Лельку: она подала на развод.
Потому она такая и упрямая, что вся в отца: он еще более основательно уперся рогами в землю и отказал ей в содержании. Так что развод бы ей не зарегистрировали, если бы не я. Она уговорила меня оформить опекунство. Плакала, я не выдержал и согласился. А отец после этого со мной почти год не разговаривал.
Почему она ушла из дома, кто ее обидел? Да никто. Если бы предки не воспротивились и не лишили ее содержания, все было бы нормально: пожила бы месяц‑другой в одиночестве и вернулась бы от скуки домой. А так — обратной дороги ей уже не было. Развод есть развод… Да еще со скандалом.
Догадываюсь, что некая опосредованная причина все‑таки была. Само собой — несчастная любовь. Что‑то кому‑то она хотела доказать. Ну а потом это уже стало делом принципа. Я ее в этом демарше не одобрял, но еще меньше я хотел, чтобы ее «обломали», сделали «шелковой», чтобы раз и навсегда отбили охоту быть независимой. Потому и помог.
Сперва свои опекунские функции я исполнял достаточно исправно: не только оформил автоматический перевод на ее счет положенных по закону тридцати трех процентов от своих доходов (после вычета коммунальных платежей и расходов на недвижимость), но и заходил два‑три раза в неделю в гости. Но потом на меня свалилась слава.
Чуть раньше я помирился с отцом, а вот помирить их с Лелькой уже не успел: началась такая катавасия, что стало просто ни до чего. Но вроде бы все стабилизировалось, и за сестру я особенно уже не переживал. Девка с норовом, но самостоятельная, сама разберется. Чего хотела — свободы, — она добилась. И на меня ей грех жаловаться: она сделала удачный выбор опекуна и обеспечена на всю жизнь…
И вот впервые за столько времени у меня выдалось свободное время. Наше обожаемое руководство, услышав наконец наши мольбы и стоны, объявило каникулы. День на третий, отдышавшись, я звякнул Лельке, но наткнулся на ее навороченный ДУРдом, который сообщил мне, что хозяйка уехала на отдых и никаких мобильных средств связи с собой принципиально не взяла. Это было так похоже на мою сестричку, что я ни капельки не удивился и не забеспокоился. Почему я понял, что Дом навороченный, так это по тому, как он со мной разговаривал:
— Я являюсь одновременно и полномочным поверенным в делах Елены Васильевны, и, если вы пожелаете, дам вам любую не закрытую ею самой о ней информацию. Вплоть до настроений и мечтаний. Тем более что вы, Сергей Васильевич, значитесь в ее личном реестре под номером один, и от вас закрытой информации почти нет.
Было лестно узнать, что мой статус в ее табели о рангах так высок, но вести задушевные беседы с сестренкой через полномочный поверенный ДУРдом мне показалось все‑таки нелепым. И я оставил ей сообщение. Сказал в экран:
— Лелька, я дома, у меня каникулы. Как вернешься, выйди на меня. Я тебя люблю. — Помахал рукой и послал воздушный поцелуй.
Потом у меня случился небольшой скоропостижный роман, и я слегка потерял счет времени. Потом нас отозвали с каникул на одиночный, но безумно дорогой концерт в Мельбурне, и все мы только чудом не погибли там в гостиничном пожаре, а Петруччио приобрел себе не совсем обычную подругу жизни по имени Ева. Потом, наконец, я вернулся домой, и мой Дом передал мне кое‑какие сообщения. В том числе и от Лельки.
Она сидела на диване, забравшись на него с ногами. Она была красивее всех девушек в мире, а уж я‑то их повидал неслыханное множество. И совсем уже взрослая. Наши семейно‑фирменные здоровенные губы, которые делают меня слегка придурковатым на вид, ей придают трогательность и невероятную сексуальность. (Фрейд, отстань!)
Когда она успела стать взрослой? Как‑то это проскочило мимо меня, хотя время от времени мы с ней все‑таки связывались. Поздравляли, например, друг друга с праздниками и различными победами: она меня — с успешными концертами, я ее — со сдачами тех или иных экзаменов (еще до окончания школы она поступила одновременно в два вуза — философский и художественный).
— Привет, Сережа, — сказала она. — Очень жалко, что мы не увиделись. А теперь уже не увидимся никогда. Но ты не пугайся. Все хорошо. Я жива, здорова и счастлива. Просто я уезжаю. Навсегда. Но куда — сказать не могу. Это тайна. Так что прощай. Я тобой горжусь. Ты самый лучший брат в мире.
И стереоэкран погас. А я сидел перед ним с отвисшей челюстью, и ощущение у меня было такое, словно у меня стащили сердце.

2

Во‑первых, я сразу подумал о том, что все она врет: никуда она не уезжает, а собирается покончить с собой. Потому что куда бы человек ни уезжал, он не станет говорить: «Не увидимся никогда». Почему? Да потому что нет на этом свете таких далеких мест, чтобы не было возможности увидеться. Такие места есть только на том свете.
Во‑вторых, я подумал, что во всем виноват однозначно я. Девочка проблемная, это с самого начала было ясно. А в шестнадцать и у обычных‑то людей шарики за ролики заезжают. Бели она кому‑то и доверяла, то только мне. Был бы я рядом, я бы уж точно знал, что с ней творится. А я ее бросил, конкретно откупился… Впрочем, возможно, она доверяла мне как раз потому, что я не лез в ее дела.
В‑третьих… И только в‑третьих я подумал: «Может быть, еще не поздно?!» И тут же пришел в неописуемое волнение. Я попытался связаться с ней или хотя бы с ее Домом, но выяснил только, что абонент снят с регистрации. Я позвонил родителям, наткнулся на отца и с ходу выпалил:
— Лелька не у вас?!
Он вздрогнул и посмотрел на меня так, словно я дал ему пощечину. Разговоры о ней между нами табуированы. Я не стал объяснять, что сейчас случай особый, и сразу же отключился. Не хватало еще, чтобы ее полезли предки искать. Или, еще хуже, чтобы отец сказал: «Я так и знал, что этим кончится. Все к тому и шло…»
Впрочем, я явно не с того начал. Я вернулся к Лелькиному сообщению и выяснил, что запись сделана… сегодня утром! Значит, вполне вероятно, что она еще жива. И, кстати, зачем ей понадобилось снимать себя с регистрации? Скрупулезная подготовка к суициду с приведением в порядок дел и раздачей долгов не свойственна подросткам.
— Есть еще одно сообщение, — вдруг сказал мой весьма дисциплинированный Дом, который без крайней необходимости никогда не заговорит первым. — Оно касается вашей сестры.
— Давай! — рявкнул я.
На стереоэкране возник парень лет восемнадцати, и я не сразу его узнал… Какукавка! Сто лет его не видел, и не видеть бы еще сто!
— Чуч, — сказал этот шпендель очкастый, — ваша Лелька в эльфийки подалась. — И все. Отключился.
— В какие эльфийки?! — заорал я, чувствуя, что меня отпускает. Раз «подалась», значит, умирать не собирается. — В какие эльфийки?! — Впрочем, это я сам с собой разговариваю. — Дом! — рявкнул я. — Обратный адрес читается?!
— Вполне, — сообщил Дом. — Соединить?
— Давай! — запрыгал я от нетерпения на месте.
Вызов застал Какукавку на улице, видно, в каком‑то плохо освещенном месте, поэтому он поднес браслет коммуникатора к самому лицу, и на моем стерео возникла его огромная рожа в тусклом мертвенно‑зеленоватом освещении.
— В какие эльфийки?! — с ходу набросился я на него. Крови в прошлом он нам выпил немало, так что особенно церемониться я с ним не собирался. Да и ситуация не располагала.
— Тс‑с, — прижал он к губам палец толщиной с мою руку, и я увидел, что он чего‑то по‑настоящему боится. — Я не могу говорить. Жду тебя в Джакарте. — И связь прервалась.
— Соедини снова! — потребовал я. Дом помолчал, потом сообщил:
— Его коммуникатор отключен.
— Черт! — выругался я. — Черт и еще один черт! — Похоже, он ждал моего звонка именно для того, чтобы сообщить, куда ехать. — Что такое Джакарт? Это вроде город?
— Джакарта, — поправил Дом. — Город на острове Ява.
— Ё‑моё! — запаниковал я. — И как туда добираться?!
Но мой умница Дом (что бы я без него делал?!) продолжал, словно и не услышав мой вопрос:
— Еще сейчас так называют парк «Царские потехи». Молодежный сленг.
— Другое дело! — обрадовался я, натягивая кроссовки. — А почему?
— Потому что Джакарта — международный центр наркобизнеса.
Так. Что‑то начинает проясняться.
— Слушай, может, ты и про «эльфиек» что‑нибудь знаешь?
— Ничего такого, что подошло бы к случаю. Информации масса, но вся она в общекультурном слое, в русле германской, скандинавской, а позднее и англосаксонской мифологии.
Ну, это‑то я и сам знаю.
— Ладно, и на том спасибо! — крикнул я Дому, выскакивая из него.

… Я мчался в экомобиле по вечернему городу в сторону названного парка, бормоча невесть откуда взявшиеся строчки:

День как день…
Что за хрень?!
Без зазрень —
Шизофрень!

И сбивчиво думал о парадоксальности нашей жизни. Вот я — солист самой популярной группы, молодежный, блин, кумир — уже отстал от жизни и не знаю, что такое Джакарта… Меня вообще считают недалеким. И на самом деле, это правильно. Я и правда никогда не пытался быть умным, и в голове у меня полная каша. Я предпочитаю быть учеником, а не учителем, так интереснее…
Но ведь вот почему‑то стал я этим самым молодежным, блин, кумиром? Что‑то я правильно чувствую, а потому правильно выражаю, что ли. Я никогда не был сторонником мажора или минора, я всегда уважал хроматизм. Это когда ноты не делятся на семь основных и пять вспомогательных, а все двенадцать равноправны…
Сейчас такое время, конец двадцать первого: есть все, и все перемешалось. И никто уже не скажет, где кончается добро, а где начинается зло, где кончается естественное, а где начинается искусственное или даже противоестественное… Лелька, моя Лелька, во что ж это ты вляпалась, что с собой натворила? Чует моя селезенка, что‑то скверное…
Так и прыгали мои мысли без цели и результата, пока их не перебила жена нашего ритм‑басиста Кристина, выйдя на меня:
— Сержик, ты не в курсе, где мой?
Хороша. Тут уж не поспоришь… Но немножечко стерва. Эх, была бы она кого‑нибудь другого женой… Тоже хочу жену‑красавицу. Только не такую длинную: длинных не люблю. И, казалось бы, от желающих отбоя нет, да очень трудно остановиться на ком‑то.
— А в студии его нету? — спросил я вместо ответа.
Ну не знаю я, где ЕЁ.
— В том‑то и дело, что нет.
— И не отзывается? Странно…
— Ну, ладно, — сказала она и отключилась.
Действительно, чего со мной разговаривать, если я ничего не знаю… Богатым и знаменитым в вопросе создания семьи, как ни странно, намного сложнее, чем простому человеку. С сексом проще, а вот с серьезными отношениями — сложнее. Как выяснить точно, как быть уверенным: тебя любят, твой имидж или твои деньги? У простых людей таких проблем нет. Хорошо Пилецкому, он женился лет за десять до того, как прославился, а мне каково?
Экомобиль как раз в этот момент приземлился у главного входа в «Царские потехи». А вот и Какукавка собственной персоной. Так и кинулся мне навстречу из темного закутка между мини‑маркетами. До чего же все‑таки неказистый персонаж. Однако грех мне его гнушаться, он ведь явно хочет Лельке добра и помогает мне. Если бы не он, я бы, наверное, все еще топтался на месте, уверенный, что в это самое время она где‑то умирает.
— Здорово, Чуч! — выпалил Какукавка. — Наконец‑то!
— Что происходит?` Где Лелька?! Что значит «подалась в эльфийки»? Это что, наркотик какой‑то?
— Тихо, тихо!.. — остановил меня он, испуганно огляделся и, ухватив за рукав, поволок туда, где до этого прятался сам. — Я тоже мало что знаю, — затараторил он, когда мы оказались, по его мнению, в относительной безопасности. — Тут один тип тусуется, все его зовут Гэндальф. У него синтетика самая дешевая…
— Наркотики?
— Ну да. И еще он сказочки рассказывает. Про какую‑то игру в навороченный мир, с эльфами разными, гномами, и что это в сто раз круче всякой синтетики. Меня он как‑то не убедил, а вот кто увлекся, тех я больше не встречал. Только раньше я не задумывался об этом. Но недавно, я видел, Лелька с ним долго разговаривала, а сегодня я от нее получил прощальное письмо.
— С чего это она тебе письма пишет? Кто ты ей? Любовник, что ли?
Боже упаси… Ну и вкусик тогда у моей сестрицы… Какукавка замялся:
— Нет… Я‑то — да, а вот она — нет…
Спасибо хоть на том… Не очень все это мне понятно. Что за такой «навороченный мир»? Как в него попасть? Но ясно, что Какукавку об этом расспрашивать бесполезно, он знает ненамного больше меня. Потому я сказал:
— Все ясно, — хотя мне и не было ничего ясно. — Веди меня к своему Гэндальфу. Где он обитает?

3

Снаружи на дверях игрового павильона висела табличка: Закрыто на ремонт. 
Однако здоровенный, типа спортивного, зал был битком набит подростками. Одни стояли, другие сидели — кто на специальных походных ковриках, кто на наваленных тут досках и стройматериалах, а кто и прямо на полу. Чуть ли не поголовно все они смолили траву, благо, она с недавних пор легализована, и дым тут стоял такой плотности, что того и гляди торкнет, даже если сам и не куришь.
Что сразу бросалось в глаза, так это дикая неряшливость большинства или даже бедность: грязная одежда, рваная обувь, нестриженые засаленные волосы… Какукавка среди них выглядел просто Белоснежкой. Точнее, этаким юным клерком. И все они непрерывно разговаривали. Все одновременно.
Разговаривали и хихикали. И.я мог побиться об заклад, что в общем гуле друг друга они не слышали абсолютно.
— Где твой Гэндальф? — проорал я в ухо Какукавке.
— Его пока нет! — прокричал он в ответ.
Неужели вот эта неопрятная, дурно пахнущая толпа — излюбленная компания моей утонченной, интеллектуальной Лельки? Кое‑кто из них, мельком глянув на меня, начинал излучать в мой адрес немотивированную (правда, взаимную) неприязнь, но вербально это чувство никто не формулировал.
— Что они тут делают?! — вновь прокричал я.
— Ждут Гэндальфа!
— Зачем?!
— Одни — купить синтетику, другие хотят в его волшебный мир. Он будет выбирать, кого туда взять. Но большинство просто тусуются.
Ах вот как. Выходит, в волшебный мир хотят многие. Но попасть туда может отнюдь не каждый, А моя умница‑сестричка успешно сдала и этот экзамен.
— Эй, дедуля, а я тебя знаю! — прокричал мне в лицо вынырнувший из толпы пацан, глядя на меня осоловелыми глазами. Это кто «дедуля», я, что ли?! Выходит, что я… — Не знаю откуда, но где‑то я тебя видел! — продолжал он,
— Я играю в «Russian Soft Star`s Soul»! — сообщил я ему.
— А! Точно! — обрадовался он. — «RSSS»! Отстой! Попса! — Радостное выражение его лица по ходу высказывания сменилось на неодобрительное. — Ну, ты даешь, дедуля… Вообще… — И с этими словами он так же внезапно, как и появился, исчез.
— Придурок! — сообщил мне свое мнение Какукавка. После того как три года назад он спер у нас со студии незаконченный альбом, передал на радио и тот принес нам известность, он считает себя нашим крестным отцом.
Внезапно гомон стих, и тишину нарушали теперь только шепотки. Шепнул мне и Какукавка:
— Вон — Гэндальф. — Он указал мне в направлении ко входу в зал. — Лысый.
Действительно, вошедший в зал в сопровождении двух дюжих телохранителей молодой низенький мужчина был лыс, как яйцо. Одет он был то ли в кимоно, то ли в светлую пижаму. Быстрыми шагами он прошел в центр зала. Подростки расступились, освобождая пятачок, а кто‑то поспешно поставил посередине этого пятачка стул… Все это напоминало давно сложившийся ритуал, а возможно, так оно и было.
Гэндальф уселся, порывисто откинулся на спинку, вытянул ноги в светло‑голубеньких хлопчатобумажных штанишках, широко улыбнулся и оглядел все вокруг счастливыми сумасшедшими глазами. Один из его секьюрити положил перед ним на пол и раскрыл кейс, затем оба детины с непроницаемыми рожами встали по бокам. Не переставая улыбаться, Гэндальф внимательно вглядывался в окончательно притихших тинейджеров. Внезапно он дурашливо помахал им расслабленной ладошкой и выдал:
— Приветик.
Зал взорвался радостными воплями, но Гэндальф остановил крики жестом.
— Чего орать‑то, милые? — спросил он риторически. — Давайте‑ка лучше поболтаем. О том, о сем. Вы не бойтесь, вы ведь знаете, я не страшный. Подходите, жалуйтесь, говорите, кому что нужно. Старик Гэндальф вас не обидит. Или у кого‑то есть вопросы?
Вопросы были у меня, и я дернулся было вперед, но Какукавка опередил меня, ухватив за рукав и шепча:
— Тебе нельзя, он тебя узнает!
Резонно, вообще‑то.
— Тогда иди ты, — шепнул я.
— Мне тоже нельзя, я ему деньги должен.
Вот, блин…
— И что ты предлагаешь?
— Подождем, пока он кого‑то возьмет, а потом выследим.
Ладно. Какой ни есть, а все‑таки план. Хоть он мне и не нравится.
— Ну что, ребятишки, нет вопросов? — пожал плечами Гэндальф. — И никому ничего не нужно? — Внезапно улыбка на его лице сменилась сердитой гримасой, и ловким движением ноги он захлопнул кейс. Зал охнул. Тут же на пятачок поспешно выбралась бледная девочка лет пятнадцати и почти выкрикнула:
— Стандарт «блаженки»!
— Ну, хоть одна смелая нашлась, — мрачно прищурился Гэндальф. — Подойди‑ка…
Девочка нерешительно приблизилась.
— Что‑то я тебя тут раньше не видел. Говоришь, тебе нужен синтетический квазиопиат?.. Да, да, милая, так это называется по‑научному. А это низкое словечко — «блаженка» — забудь. Мы же с тобой взрослые люди… Целый стандарт? Это ведь десять доз. Деньги немалые…
— У меня есть, — девочка полезла в карман.
— Стоп! — тормознул ее Гэндальф. — Ну что за манеры? Воспитываешь вас, воспитываешь, а вы все деньги да деньги… А ведь не все можно купить за деньги. Есть, например, дружба, есть любовь. Мне, представь, твои деньги вовсе не нужны. У меня их, милая моя, и без тебя много.
Он замолчал, испытующе глядя на девочку. Не выдержав, она, заикаясь, начала:
— Я… У меня… Больше ничего…
— А по‑моему, есть! — торжествующе воскликнул он. В толпе заржали, и она, чуть не плача, закусила губу. — Но успокойся, — чуть заметно усмехнулся Гэндальф. — Я ведь волшебник добрый. Дай ей стандарт, — кивнул он одному из телохранителей. Детина вновь открыл кейс, достал и протянул девочке коробку. Та схватила ее и опять полезла в карман, но Гэндальф вновь остановил ее: — Я же сказал, милая, деньги мне твои не нужны… Оставь себе. На шоколадки. Но учти: в другой раз даром не получишь ничего. И за деньги тоже. Иди, радуйся жизни, прославляй мою доброту и решай, как будешь расплачиваться. Потом.
Девочка кивнула и попятилась.
— Эй! — поднял он брови. — А что надо сказать дяде?
— Спасибо, — пробормотала девчонка и юркнула в толпу.
— Пожалуйста! — обнажая лошадиные зубы, расцвел прежней широкой улыбкой Гэндальф. И тут же, один за другим, к нему потянулись покупатели и просители.
С кем‑то он совершал простую сделку, с кем‑то, с явным глумливым удовольствием, играл, как кот с мышкой, кому‑то и отказывал. Коробочки и пакетики переходили из кейса в карманы подростков, а их место занимали денежные купюры. Но вот поток желающих иссяк, телохранитель закрыл кейс, поднял его с пола, и Гэндальф вскочил так стремительно, что упал стул.
— Ну вот и все! — бодро воскликнул он. — Но мы‑то с вами, дружочки мои, знаем, что все это — детские игрушки. Лично я не одобряю ваш выбор… Вредно для здоровья и очень коротко в действии. Те, кто хочет кой‑чего покруче, те, кто хочет попасть в настоящую сказку, в Игру с большой буквы, — за мной! Побеседуем отдельно. И, кто знает, быть может, повезет именно вам!
Он проворно направился к выходу, а за ним, отделившись от толпы, поспешила кучка ребят человек в двадцать. Я рванулся к ним,
— Нельзя! — как и в прошлый раз, вцепился в меня Какукавка.
Но я дернул руку:
— Да пошел ты к черту! Мне Лельку надо вытаскивать! Где я потом его достану?!
— Это опасно! — продолжал тот держать меня.
— Да отцепись ты! Что он мне сделает?!
Он еще что‑то говорил, но я, не слушая его, все‑таки вырвался и нагнал группу стремящихся в сказку. Поравнявшись с ними, я с удивлением обнаружил, что все они, и юноши и девушки, обриты наголо и или сверкают такими же лысыми черепами, как и Гэндальф, или прикрыли лысины головными уборами. В этот миг один из телохранителей заметил меня и негромко окликнул:
— Шеф!
Гэндальф приостановился, глянул на него, на меня, лучезарно, как старому другу, улыбнулся мне и коротко кивнул охраннику. Детина шагнул в мою сторону, и я уже приготовился что‑то сказать, как в его руках мелькнул электрошоковый жезл и уткнулся мне в лоб. Сверкнул разряд, и я, ощутив во рту резкий железный привкус, провалился в небытие.

4

Мне брызнули в лицо водой. Сознание медленно возвращалось. Кто‑то настойчиво тряс меня за плечи. Тряска отдавалось в висках тупой болью и давешними дурацкими строками:
День как день…
Что захрень?!
Без зазрень —
Шизофрень!
— Ну, давай же, Чуч, очнись! — услышал я голос Какукавки и хотел сказать, чтобы он оставил меня в покое, но получилось только застонать.
— Слава богу! — воскликнул он и принялся трясти меня еще интенсивнее. — Я же предупреждал: не лезь, опасно!
— Хватит, — прохрипел я, открывая глаза. Не скажу точно, что я хотел этим сказать: «хватит меня трясти» или «хватит говорить глупости».
Первое, что я разглядел в полутьме, было его склоненное надо мной перепуганное лицо. Я лежал спиной на газоне в двух шагах от дорожки, ведущей ко входу в павильон. Ближайший фонарь не горел, потому и было так темно. Покряхтывая, я перевернулся на живот, потом встал на карачки и, наконец, сел.
— Я знаю, где она, — обрадовано затараторил Какукавка мне в ухо, — мне ребята рассказали, которые помогали тебя тащить. Это за городом, километрах в двадцати! Там раньше был детский лагерь отдыха, «Зеленая республика» назывался. Я там даже был один раз, я знаю, куда ехать!..
— Знаешь, так поехали, — сказал я, вставая на ноги и чувствуя, что пришел в себя окончательно, если не считать легкого головокружения. — Долго я тут валялся?
— Да нет, минут десять, не больше! Только я растерялся, не знал, что делать! Поехали быстрее!
… Экомобиль мы отпустили, лишь когда окончательно удостоверились, что прибыли туда, куда надо: в свете установленных поверху забора фонарей над воротами были явственно видны следы от сорванных букв; надпись «Зеленая республика» прочитывалась без труда. Ворота были заперты.
— Полезли? — спросил Какукавка.
— Нет, постучимся, — съязвил я и глянул на часы. Ровно полночь. Самое время попасть в сказку. Через забор. Не в самую, по‑видимому, красивую сказку. И мы полезли. Ворота в этом смысле оказались несколько удобнее, чем забор, здесь было больше деталей, за которые можно было уцепиться руками или поставить ногу. Однако яркий свет фонарей заставлял чувствовать себя чуть ли не голым.
Как говорит Пилецкий, когда с ним случается что‑то досадное, «не люблю я такую романтику…» И сколько бы ему ни твердили, что «романтика» и «неприятности» — вовсе не слова‑синонимы и что никому не по душе пожары, землетрясения, болезни, поломки, потери близких и имущества, он упрямо твердит: «Есть, есть люди, которым такая романтика нравится. Но я — не такой человек. Мне такая романтика не нравится…»
Я был готов к тому, что и ворота, и забор оснащены поверху тремя традиционными рядами колючей проволоки, чтобы никто не мог сбежать… Но ее не было. И действительно, это я веду себя так, как будто бы спасаю Лельку из тюрьмы или из вражеского плена. А на самом‑то деле я лезу туда, куда она отправилась сама, по собственному желанию, находясь в здравом уме и, по всей видимости, заплатив немалые деньги…
«Если хозяева этого места и опасаются чего‑то, — подумал я, одновременно с Какукавкой добравшись до самого верха, — то уж, скорее, вторжения извне…» И стоило мне подумать об этом, как где‑то поодаль взвыла тревожная сирена. Значит, я задел‑таки какой‑то датчик — какой‑то жучок или проволочку‑паутинку. Или нас засекли телекамеры, тепловые, инфракрасные, ультрафиолетовые или электромагнитные реле…
— Ты пока дальше не лезь! — бросил я Какукавке. — Спрячься и не дыши, мало ли что… — А сам поспешно перебрался на ту сторону и пополз вниз по воротам, цепляясь за выступы и перекладины… Сирена вдалеке все завывала и завывала. Внезапно совсем близко послышались чьи‑то возбужденные голоса. Еще миг, и меня возьмут тепленьким. Возможно, меня уже увидели. А если нет, то единственный шанс остаться незамеченным — прыгать.
«Блин! Я ведь в конце концов музыкант, а не разведчик какой‑нибудь, — подумал я. — Я и спортом‑то никаким ни разу в жизни серьезно не занимался, не то что с парашютом прыгать!..» — и, оттолкнувшись от ворот, рухнул вниз.
Похоже, я даже ничего себе не сломал, максимум, растянул связки. Больно левую ногу… Но поднялся я быстро и, прихрамывая, поковылял к кустам. И тут совсем близко услышал возбужденный юношеский голос:
— Ты видел, Эорлонд?! Огнедышащий дракон преодолел Священную стену!
— Да, я видел! — вторил ему другой юноша. — Он приземлился там, возле кустов волшебной розы, и сразу же вполз в них!
— О да! И, боюсь, нам не поймать его там, ты ведь знаешь, Эорлонд, эльф, уколовшийся шипом волшебной розы, засыпает, и ничто никогда не пробудит его, а тебя, человека, яд этих игл и вовсе убьет насмерть!
Я уже раз пятнадцать укололся иглами этого проклятого шиповника, в глубь которого лез, но почему‑то не уснул и не умер. Что я не эльф, я знал и раньше, но, если верить этим уродам, выходило, что я и не человек. Объяснение прозвучало тут же:
— Дракон с Чужих равнин покрыт алмазной чешуей, и шипы ему нипочем.
В полутьме я увидел две светлые фигуры, приблизившиеся к кустам, и замер. Сирена, кстати, смолкла.
— Талиаф, ты видишь его?
— Нет…
Зато я видел их довольно отчетливо, так как стояли они сейчас на освещенном месте. Парни были одеты в одинаковые светлые пижамки, а на их бритых лбах я разглядел круглые, как монеты, темные пятна. В руках они держали мечи. Вроде бы деревянные.
— Он затаился. В кустарнике он в безопасности, он ведь в курсе, что мы не можем войти туда. Но и выйти он не торопится, так как знает силу наших магических мечей.
— Мой Галандрил предназначен как раз для отрубания голов драконам! — крикнул один из юношей в мою сторону. — Это говорю тебе я — Талиаф Анайский, сын Лаорна, будущий король Незримых эльфийских скал! Ты слышишь, проклятый змей?!
Я прямо‑таки не нашелся, что ответить. Собственно, ответа никто и не ждал. Потому что второй парнишка без паузы тоже обратился ко мне:
— А я, Эорлонд, хоть, как и всякий человек, не могу похвастать столь высоким и древним родом, но возвещаю: мои предки трижды обагряли кровью драконов меч Акмельдур, который ныне принадлежит мне!
Неприятность. Почему‑то я уверен, что, ежели славный Акмельдур обагрится и в четвертый раз, его хозяин даже не заметит, что моя кровь на нем — человеческая, а вовсе не змеиная. Хотя нет, как он обагрится, если он деревянный. Но быть битым палками каких‑то сумасшедших мне тоже не улыбалось.
— Выходи, презренный, — вновь крикнул тот из парней, что называл себя эльфийским принцем. — Великий Гэндальф предупреждал нас, что рано или поздно дракон вторгнется в наши пределы. Если ты выйдешь сам, мы не причиним тебе вреда, твою судьбу решит мудрейший из волшебников.
— А если не выйду? — не выдержал я.
— А если не выйдешь…
— …Тогда!.. — наперебой стали выкрикивать, придя в неописуемое возбуждение, мои собеседники. — Тогда мы будем вынуждены…
— …Мы будем держать осаду, и мы дождемся, когда голод выгонит тебя из кустов волшебной розы!..
— И уж тогда тебе несдобровать!
Внезапно где‑то неподалеку раздалось топанье многих бегущих ног.
— Орки! — вскричал Эорлонд. — Несметное полчище! А нас лишь двое!
— Успокойся, — отозвался принц эльфов Талиаф Апайский, — ты забыл древнейшее заклятие? Есть лишь одно на этом свете, что должно заставить и эльфов, и людей, и гномов, и даже орков забыть все распри и сплотиться: вторжение с Чужих равнин.
— Ты прав. Поругана граница общая — осквернена Священная стена, и я не подниму оружие первым, при всем моем к ним недоверии. Я постараюсь временно забыть вражду людей и орков вековую и действовать совместно с ними.
— Но бдительности не теряй, — успел предупредить Талиаф, когда на освещенный участок выбралось человек двадцать ребят все в тех же светлых пижамках.
— Где он?! — вскричал один из вновь прибывших. — Где дракон‑лазутчик?!
— Отсиживается в кустах, — отозвался Эорлонд.
— А нежный эльф и мягкий человек боятся уколоться? — риторически произнес орк и хрипло рассмеялся. Остальные вторили ему. — Что ж, — продолжал он. — У орков шкура погрубее. Убирайтесь‑ка отсюда подальше, ведь, когда мы изловим дракона, заклятие будет снято, и я сам с превеликим удовольствием перегрызу ваши изнеженные глотки…
Вот же психи.
— Тогда и посмотрим! — дерзко отозвался эльф.
Но я видел, что оба моих прежних ловца попятились.
— За мной! — крикнул орк, и вся группа ломанулась в кусты. Я ринулся прочь, но не продрался и пяти метров, как был сбит с ног и мои руки были связаны.

5

Со свистом и улюлюканьем гнали они меня по центральной аллее лагеря. Я пытался что‑то говорить им, увещевать — мол, ребята, давайте потолкуем, но они только злобно смеялись мне в ответ, осыпали бранью и оплеухами.
Из неприглядных, давно не крашенных деревянных домиков нам навстречу высыпали все новые пятнисто‑лысенькие в пижамках. Они кричали мне вслед оскорбления, плевали мне в лицо… Какие, однако, жестокие тут игры… Какая‑то девчушка со всего размаха залепила мне в лоб комком земли. Было и больно, и обидно, но главное, я напрочь ослеп: земля попала в глаза.
Они гнали меня так минут десять. Затем мы поднимались по дощатой, судя по скрипу, лестнице. Потом они вновь сбили меня с ног и бросили на пол со словами:
— Великий Гэндальф, вот зверь, проникший к нам извне. Прикажешь нам его убить? Изжарить на костре и выдать на съедение моим воинам?
— Ступайте прочь. Вы выполнили долг, — услышал я знакомый голос. — Заклятие снято, и вам тут небезопасно.
Дверь хлопнула, снаружи раздались приглушенные крики и топот… А Гэндальф высокопарно произнес:
— Когда же, наконец, все эти твари с Чужих равнин оставят нас в покое?! Ужели непонятно, что погибель их ждет от наших сказочных народов?!
Несколько секунд длилась тишина, слышны были только какие‑то чмокающие звуки. Потом Гэндальф совсем другим тоном обратился ко мне:
— Какой упрямый.
Я промолчал, а он скомандовал кому‑то:
— Поднимите его, посадите на стул. Руки развяжите.
— У меня земля в глазах, — сказал я, — мне надо промыть их.
— Умойте бедненького, — скомандовал Гэндальф, и кто‑то большой и сильный подволок меня к раковине, сунул носом в струю… Руки мои были уже развязаны, я протер глаза, поднял голову… Рядом со мной стояли те самые два здоровенных громилы, которых я видел с Гэндальфом в Джакарте. Они хотели тащить меня обратно, но я отдернулся:
— Все, хватит, я сам пойду.
Они не стали спорить. Сопровождаемый ими, я прошел небольшим коридорчиком и оказался в просторной комнате. Раньше это, наверное, был кабинет директора лагеря. В кресле, закинув ногу за ногу и радостно ухмыляясь, сидел лысый Гэндальф. А на лысине его и на лбу я отчетливо видел красные пятна, как от медицинских банок. Слева от него на тумбочке стоял навороченный нейрокомпьютер, помощнее, пожалуй, даже нашего студийного. Гэндальф указал мне на стул:
— Садись, мил человек. Поговорим. Есть тема. Я ж тебя узнал. Ты — музыкант. У нас тут сестренка твоя. Да?
— Да, я за ней и пришел.
— Кто же так приходит? Ночью, через забор… А ты у нее, кстати, спросил? Ее никто сюда силой не тащил, сама попросилась.
— Что тут у вас вообще происходит? Игра, что ли, какая‑то военизированная?
— Ага! — обрадовался Гэндальф и замотал башкой. — Ролевая компьютерная игра. Не слышал про такое?
— Что‑то слышал… Но точно не помню…
— Да ты сам сейчас все узнаешь, — ухмыльнулся Гэндальф, — я ведь не знаю, что с тобой делать. Пришел бы днем, как человек, позвонил бы в дверь, так, мол, и так… А сейчас пока свяжусь с центром, пока там что решат, пока распорядятся.
— А где центр? — спросил я.
— Какой любопытный! — обрадовано хлопнул он себя по коленке. — А я, представь себе, и сам не знаю, где он — центр. Но где‑то далеко, это точно… Знаешь, сколько сейчас по всему миру таких лагерей? Тысячи!.. Так что ты у нас пока побудешь… — Он повернулся к нейрокомпьютеру и повторил: — Побудешь… Хочешь быть, например, хоббитом? Гномом? Или нет, будешь ты у нас князем… Как тебя звать‑то?
— Сергей, — откликнулся я.
— Ага. Ну, допустим, князем Сергором, городским эльфом, прославленным охотником на драконов… — Он что‑то быстро набирал на пульте компьютера, продолжая: — Ты гнался за зверем по Чужим равнинам, но изловили его орки и доставили ко мне во дворец. Тут‑то ты и подоспел, орков разогнал, путы разрубил, дракона освободил… А потом победил его в честной битве…
— Бред, — сказал я.
— Привыкай, Сергор! — отозвался Гэндальф. — Скоро этот бред станет твоей жизнью.
— У вас все, кто приходит извне, — драконы? — спросил я.
— Смышлен, смышлен! — засмеялся Гэндальф. — Конечно, все. Не дракон, так какая‑то другая гадость. Василиск, черный всадник, горный тролль… Но тебе несказанно повезло: в основном непрошеные гости становятся орками, а ты станешь целым эльфийским князем. Все‑таки известный музыкант, уважаемый человек… — Он обернулся к своим помощникам: — Побрейте‑ка его и нацепите ему липучки.
Один из детин проворно сунулся в тумбочку под компом и достал оттуда красиво оформленную коробочку. Другой тем временем занялся моими волосами. Я не дергался, понимая, что это бесполезно. Гэндальф достал еще одну коробочку сам, говоря:
— Липучки эти, между прочим, очень недешевая штука: комплект — пятьсот баксов. А они одноразовые. Я из‑за тебя комплект уже грохнул. Потому что, когда из Игры выходишь, они подыхают. Я тут один могу по своей воле выходить из Игры, а остальные не могут. Дорого. В результате через месяц‑полтора у них крышу напрочь срывает, они жить уже могут только в Игре.
— Они знают об этом, когда приходят? — спросил я. Пол подо мной был уже усыпан волосами.
— Конечно, знают! — воскликнул Гэндальф. — Их это не останавливает.
Извлеченную из коробочки «липучку» — темно‑серый эластичный кругляшок — приложили мне ко лбу, он присосался к моей коже, и я почувствовал в атом месте одновременно и холодок, и жжение. Вторую прилепили мне на затылок, третью и четвертую — на виски, пятую — на голову сверху, а шестую под подбородок. Гэндальф делал все то же самое с самим собой, говоря при этом:
— Сестру ты свою встретишь. Я заложил, что ты — брат эльфийки Леойлы, давным‑давно покинувшей свою страну.
— Сегодня утром, — буркнул я. — Точнее — вчера уже…
— Это в реале вчера, а у нас — давным‑давно. У нас тут все по‑другому. Да ты сам увидишь… Я, например, когда выхожу из Игры, становлюсь для них невидимым. А потом — бац! — появляюсь. Гэндальф великий и ужасный! — Он хихикнул и спросил у обрабатывающего меня помощника: — Готов?
— Готов, — кивнул тот.
— Сабельку ему дайте…
Мне сунули в руку деревяшку.
— Ну, — усмехнулся Гэндальф, — добро пожаловать в сказку! — и ткнул пальцем куда‑то в клавиатуру.
… Дворец его был светел и роскошен. Три люстры из горного хрусталя были выполнены в форме природных сталактитов и светились изнутри волшебным светом, одна голубым, другая желтым, третья — розовым… Поверженного дракона уже убрали, но я не спешил уходить, зная, что хозяин обязательно появится. Прискорбно, что пришлось убить зверя прямо в чертогах великого мага, но у меня не было другого выхода. И теперь я должен был объясниться.
Ждать не пришлось. Внезапное марево возникло в дальнем углу зала, а миг спустя передо мной предстал Гэндальф в своей вечной черной шляпе и с волшебным посохом в руках. Поглаживая шикарную седую бороду и усмехаясь в усы, он обратился ко мне с такими словами:
— Приветствую тебя, князь Сергор, охотник на драконов. Что привело тебя ко мне и не меня ли ты поджидаешь, обнажив свой славный Далантир?
Действительно, я стоял с обнаженным мечом. Залившись краской стыда, я хотел было оправдаться, но Гэндальф остановил меня:
— Брось, брат Сергор, я знаю, что случилось. Это шутка. То, что тут произошло сраженье и сколь оно жестоким было, понять нетрудно по твоим лохмотьям.
Я огляделся. Действительно, камзол мой выглядел плачевно.
— Прими же в благодарность от меня за то, что замок мой освободил от орков и уничтожил злейшего дракона, сей дар, — Гэндальф нагнулся и словно бы с пола, а на самом деле из ниоткуда, достал расшитый дивными узорами камзол. — И спрячь же наконец свой Далантир. Надолго ль к нам? — спросил он, когда я, поблагодарив его за щедрый подарок, переоделся. — В чем цель визита?
Я всмотрелся в свое отражение в большом, удивительно ясном серебряном зеркале. Камзол был сшит как будто на меня, сидел отлично, и мне даже подумалось, что в нем я выгляжу уж слишком блестяще для странствующего эльфийского рыцаря. Но я не мог обидеть хозяина отказом от подарка.
— Без всякой цели я брожу по свету, — признался я. — Но все же есть она, хотя, похоже, и недостижима. Давным‑давно мою красавицу сестру похитил злой дракон, и я поклялся весь род их извести. С тех пор я странствую, охочусь па драконов, надеясь, правда, с каждым днем все меньше, наткнуться на следы своей сестры.
— Знакомы мы давно, доселе почему ж ты не рассказывал историю свою?
— Известно магам все, особенно тебе, и если б что‑то знал ты о сестре моей Леойле, я думаю, ты мне сказал бы сам.
— Леойла?! Ты сказал Леойла?! — Гэндальф вскинул густые брови, затем хитро прищурился. — Похоже, я становлюсь заложником своей безмерной славы. Нет, милый эльф, не ведаю всего я и не умею проникать в чужие мысли…
— Друг Гэндальф, не томи! — вскричал я, чувствуя, что он что‑то знает.
— Как мать твою зовут?
— Ее зовут Эния.
— Да, так и есть! Леойла здесь! В моем селенье! Она в живых осталась чудом. Примерно также, как сегодня, дракона выследили орки, убив, разграбили пещеру и, кроме множества сокровищ, там обнаружили девчушку. Элъфийку…
— Где она?! Хочу я убедиться!
— Идем!

6

Сбежав по беломраморной лестнице, мы двинулись но эльфийскому поселенью. Я не мог не признать, что поселение в лесу значительно красивее города. Среди высоких вековых дубов, трепещущих осин и нарядных секвой изящные коттеджики выглядели рождественскими украшениями.
Похоже, Гэндальф решил превратить наше воссоединение с сестрой во всеобщий праздник, так как, двигаясь вдоль ряда жилищ, он громовым голосом вскричал:
— Эльфы и люди! — Он обернулся ко мне и тихо добавил: — Людей у нас чуть меньше половины. Эльфы и люди! — продолжил он. — Спешите на главную площадь! Князь Сергор, что почтил нас своим визитом и уничтожил грозного дракона, нашел свою сестру! Сообщите же Леойле! Пусть мчится к брату! Все на площадь!
В поселении тут же началась суматоха, а Гэндальф, обернувшись ко мне, заметил:
— И так у нас — в любую ночь. Не одно, так другое. Повод повеселиться находится всякий раз…
Я спросил то, что меня действительно волновало в этот миг:
— А почему моя сестра не сообщила никому, что у нее есть брат? Ей стоило лишь имя произнесть достойнейшего нашего отца, и всякий указал бы ей на город, где правит он, где рождена она.
— Она не помнит ничего. Дракон ей заморозил память. Лишь имя матери — Эния и свое, вот все, что ей известно было… Ты ж имя матери доселе при мне не произнес ни разу.
Мы вышли на ярко освещенную поляну, называемую тут Главной Площадью. Народу здесь было несметное число. Я загляделся на прелестных эльфиек. Черты их нежных лиц подчеркивались изящными украшениями из серебра и жемчуга.
Чистым блеском предрассветных звезд лучились их глаза, а волосы ниспадали искрящимися потоками. Легкими видениями словно бы струились они по поляне, с любопытством поглядывая на меня. И я подумал, что, возможно, закончились наконец мои скитания и мое одиночество…
Гэндальф выступил в центр поляны. Ростом он был ниже эльфов, но белая борода, серебристые волосы, широкие плечи и благородная осанка придавали ему истинно благородный вид; а его зоркие глаза под снежными бровями напоминали приугасшие до времени угольки… но они могли вспыхнуть в любое время ослепительным — если не испепеляющим — пламенем.
— Леойла, дочь Энии! Ты здесь? — вскричал он.
— О да, мой господин, — раздался голос нежный, словно пение флейты.
И из толпы выступила хрупкая златовласая эльфийка. Одного взгляда на нее мне было достаточно, чтобы все сомнения растаяли, как дым: конечно же, это она, моя возлюбленная сестра! Я даже вспомнил, каким смешным именем я звал ее в кругу семьи.
— Лелька! — шагнул я к ней, раскрывая объятия.
Она шагнула мне навстречу:
— Серг… — она запнулась. — Сергор!
— Да здравствует великий Гэндальф! — выкрикнул кто‑то из толпы, а остальные стройно прокричали троекратное «ура». Старый маг, хитро посмеиваясь в усы, успокоил своих почитателей взмахом руки.
— Я здесь ни при чем, — сказал он. — Герой Сергор взял правильный обет: драконов изводить, пока не встретит свою давно пропавшую сестру. Сидел бы он, судьбу кляня, в своем роскошном замке родовом иль наслаждался б жизнью без обетов, он никогда б не появился здесь. Отвага, верность слову и печаль, вот три коня, что гнали колесницу его к победе. Трогательный миг: сестра и брат. Взгляните: не прекрасны ль? Да здравствуют Леойла и Сергор!
— Ура! Ура! Ура! — вновь прокричали жители поселения.
— А коли вы со мной согласны, — заявил Гэндальф, — я предлагаю пир до петухов. И пусть эльфийки все усилия приложат к тому, чтобы Сергор сестру назад в свой город не увез, а сам остался б тут средь нас любимым новым братом!
И веселье стало набирать обороты! Мелодично запели эльфы‑менестрели, аккомпанируя себе на лютнях. Вспыхнул костер, и огненные блики зазолотились на лицах. В мгновение ока на площади были сооружены огромные дощатые столы, а миг спустя они уже ломились от яств и сосудов.
Я рассказывал Леойле историю нашего рода, и, шаг за шагом, она вспоминала нашу семью, нашу жизнь до ее похищения драконом, радуясь каждому новому воспоминанию, как ребенок.
Вино тут было поистине восхитительное. И каждый из присутствующих стремился во что бы то ни стало чокнуться со мной. Так что, когда менестрели заиграли менуэт и какая‑то очень милая эльфийка пригласила меня на танец, на ногах я стоял не очень уверенно.
Потом был фейерверк. Потом ко мне подсела черноволосая девушка‑человек, и мы разговорились. Звали ее Ниина, и она безумно понравилась мне. Люди — грубоватые создания, но именно сочетание природной грубости с благоприобретенной изысканностью делает порою человеческих девушек такими притягательными для эльфов.
В то же время Ниина призналась мне, что никогда не обратила бы внимание на эльфа‑менестреля или, например, на эльфа‑ювелира. Но то, что я, по ее словам, «существо полупрозрачное» — дерусь с драконами и побеждаю их, будоражит ее воображение.
Браки между людьми и эльфами невозможны, мы не можем иметь общих детей. Любовная связь эльфийки с человеком грозит ей потерей дара бессмертия. Но даже это случается: страсть оказывается сильнее страха. Что уж говорить о связях эльфов с человеческими девушками: здесь никто не рискует ничем, кроме репутации… Обществом это не приветствуется, оттого и безумно притягательно.
Обсуждая с Нииной эти проблемы, мы как‑то, сами того не заметив, перешли от теории к практике, сперва расцеловавшись после того, как выпили на брудершафт, потом и просто так.
… Я проснулся от дикой боли в затылке и хотел закричать, но обнаружил, что рот у меня чем‑то заклеен. Я хотел освободить его, но руки оказались связанными… Светало. Было холодно и мокро. И тут я увидел склоненного надо мной дракона! Я дернулся, надеясь порвать путы и схватить свой меч, но бесполезно, связан я был добротно. Дракон прошептал:
— Тихо, тихо. Сейчас все будет в порядке…
С этими словами он поскреб когтями по моему лбу, подцепил что‑то и больно, словно коросту, с чмокающим звуком отодрав, отбросил в сторону. Я догадался, что это липучка. Это уже вторая липучка, которую он содрал с меня, и я уже начал чувствовать себя не совсем эльфийским князем, а уже немного и музыкантом Сергеем Чучалиным. А дракон был уже почти совсем Какукавкой. Содрав все шесть липучек, он спросил:
— Ты эльф?
Я отрицательно помотал головой.
— Чуч?
Я помотал головой утвердительно. Он сдернул с моих губ скотч, говоря:
— Только тихо, не ори.
Легко сказать «тихо»! Когда у тебя с губ сдирают скотч, происходит депиляция усов, а это очень, очень болезненно…
— Руки развяжи, затекли! — попросил я.
Он попытался развязать, но сразу не смог, наклонился, подцепил веревку зубами… Наконец я освободился и со стоном сел. Блин. Второй раз уже за сутки он меня спасает. Я огляделся. Во‑первых, я находился на свежем воздухе в кустах. Смутно я помнил, что сюда, подальше от костра, мы ушли с красавицей Нииной, чтобы предаться запретной любви.
Рядом со мной спала здоровенная, несвежего вида, прыщавая девица с липучками на бритой голове, одетая в стандартную голубую пижаму. Впрочем, одетая не слишком. Такая же пижамка была на мне, и вся она пропиталась росой. Так и простудиться недолго.
— Надо быстрее дергать отсюда, пока Гэндальф спит, — прошептал Какукавка. — Пошли за Лелькой. Ключи от ворот у меня.
— А где она? — спросил я.
— Пошли, я знаю, — шепнул он, распихал веревки по карманам, и мы, выбравшись из кустов, побежали по лагерю.
— Я столько выжрал вчера, — сказал я на бегу, — а похмелья нет. Хорошее у них все‑таки вино.
— Вы воду пили, — бросил Какукавка, — я проверял.
Он остановился возле малюсенького фанерного домика вековой, наверное, давности:
— Она здесь.
— Одна? — спросил я.
— Нет, — покачал головой Какукавка. — Тут четыре двухъярусных койки, их тут восемь девчонок.
Охренеть, какая экономия жилплощади в этой сказочной стране. Я тронул дверь, та оказалась незапертой и, скрипнув, приотворилась.
— Давай так, — сказал я. — Кляп в рот, быстро вяжем руки, ноги и тащим. Она легкая. А уж липучки потом снимать будем.
Какукавка кивнул, и мы тихо‑тихо, на цыпочках вошли в домик. То ли он какой‑то элитный, то ли просто он для тех, кто здесь совсем недавно, но, заглядывая на подушки в поисках Лельки, я видел только очень милые и трогательные девичьи лица, которые не могли испортить даже бритые пятнистые головы.
Вот и она. Нам повезло: на нижнем ярусе. Я стянул с нее одеяло, заметив, как у Какукавки при этом забегали глазки. Оно и понятно, Лелька и в детстве спала только голышом.
Она лежала на боку, Я осторожно сложил ее руки вместе и кивнул Какукавке. Он стал связывать их, а я принялся за ноги. Лелька чуть‑чуть заворочалась, и мы замерли. Но она затихла, и мы продолжили свое дело.
Я взмок от ужаса, представив, что будет, если она проснется. Липучек на мне нет, значит, я вне системы, и, скорее всего, она увидит, что руки и ноги ей вяжут два дракона, василиска или тролля. Ох и визгу будет!.. А потом нам несдобровать.
Но все обошлось. Я набросил на нее простыню и, шепнув: «Если что, держи крепче ноги», — быстрым движением залепил ей рот скотчем. Где его только Какукавка раздобыл? Наверное, там же, где и ключи…
Она проснулась. Ее глаза в ужасе округлились. Она застонала и стала биться в кровати. Ничего, Леля, похищение драконом соответствует нашей легенде.
Мы вынесли ее, дергающуюся и извивающуюся, из домика, сумев никого не разбудить. Завернутую в простыню, я закинул ее на плечо, и мы побежали к воротам. Вскоре я почувствовал, что не такая она легкая, как я рекламировал. Но до ворот я ее донес. Какукавка же, опередив нас, уже открыл их и теперь набирал номер на своем браслете.

* * *

Все время, пока мы ждали экомобиль, Лелька смирно сидела на обочине, прислоненная спиной к березе, глядя на нас большими злыми глазами. Липучки я с нее содрал, но вот развязывать и снимать со рта скотч не спешил. В конце концов, это мы считаем, что спасаем ее, она же может считать, что мы ее похитили.
Мы предупредили диспетчера, что такси должно быть автоматическое, без водителя, а то еще неизвестно, как бы тот себя повел, увидев, что мы запихиваем в его машину голую, завернутую в простынку девушку. Скотч я ей осторожно‑осторожно отлепил уже на полпути к городу.
— Козлы! — сказала она. — Говнюки! А ну‑ка, верните меня обратно!
— Леля, перестань, — сказал я, — там же все ненастоящее.
— А мне, может, нравится?!!
— Там ты живешь в красивой сказке, но это — не реальность, понимаешь?
— Да пошел ты со своей реальностью, ненавижу я твою вонючую реальность! — рявкнула она.
Одно слово, эльфийка, утонченная натура…
— Леля, милая, — сказал я. — Я понимаю, ты сейчас в шоке, но это пройдет. Вы ведь там все медленно сходите с ума. Уже через месяц ты не сможешь жить в нормальном мире…
— А я не хочу жить в твоем гребаном мире! Кому я там нужна?! Кто меня там любит?!
— Я люблю, — неожиданно прорезался Какукавка.
— Да пошел ты со своей любовью, урод проклятый! — заорала она. — Все из‑за тебя! Ты ему настучал?! — кивнула она на меня. — Конечно, ты, кто же еще?! Гад! Сволочь! Тролль очкастый.
И тут она разрыдалась. Ну, слава богу. Это уже по‑человечески. Посмотрим, что будет дальше. Может быть, она все‑таки не вернется к Гэндальфу? И не проследить — у меня каникулы заканчиваются… Да и есть ли смысл следить?
А если вернется? Буду я ее снова вытаскивать? Вопрос, блин. Не зря мне пелось: «Что за хрень?.. Шизофрень».

Ля
ПРОСТИ МЕНЯ, МИЛЫЙ МОЛЛЮСК

Снова Чуч

…Дай мне шанс
Убедиться, что я был не прав,
Что судьба за нас…
Из песни «Дай мне шанс»

Катастрофически длинные ноги. Катастрофически. И кто придумал, что это красиво? Явное отклонение. Когда я танцевал с ней, мой нос покоился у нее под мышкой, и после танца я сделал ей шутливый комплимент: «У тебя там совсем не пахнет…» Что‑то я должен был ей сказать. Что? Что худенькое тельце на ходулях — это красиво? Однако, говорят, именно такие пропорции должна иметь фирменная модель. Почему? Может быть, это интересно в постели? Я попытался представить, но мне привиделся какой‑то секс кузнечиков и богомолов.
Несмотря на все вышесказанное, я ухитрился в нее влюбиться. Именно «несмотря». Головой своей, только‑только обрастающей, понимаю, что «не мое», а поделать с собой ничего не могу. И я знаю, почему это случилось. Потому что ни на миг, ни на полмига не промелькнуло во взгляде ее серых глаз, в голосе, в улыбке то покровительственное, характерное для «красавиц», выражение, которое я терпеть не могу.
Если бы меня не вынудили с ней общаться, я бы никогда и не подошел к ней сам. Но на европейских гастролях нашей группы, в Гамбурге, я встретился с моим старым знакомым — Герой. Когда‑то мы вместе учились в школе, но не виделись уже много лет, со дня его отъезда в Германию. И он познакомил меня со своей длинноногой (хоть и не настолько) женой Моникой, в которой души не чает. А у Моники нашлась младшая сестренка Нелли. Вот о ней‑то я и рассказываю.
Гера с Моникой — люди вольные, и они с удовольствием стали кататься по Европе вместе со мной — с концерта на концерт. Гастроли десятидневные: Париж, Амстердам, Осло… Они вполне могли себе это позволить. Честно говоря, я не знал, чем они зарабатывают на жизнь, но меня это и не интересовало.
А в свободное от концертов время они таскали меня на экскурсии. В основном по ресторанам. И чтобы мне не было скучно, возили с собой, как бы специально для меня, молчаливую рослую Нелли. Ну, не для меня, конечно, в полном смысле слова, а для компании. Ведь два, пусть даже и ничем не связанных между собой, разнополых молодых человека гармонируют с супружеской парой все же лучше, чем одинокий мужчина.
И мы с ней общались. Куда было деваться? Но довольно скоро, двумя‑тремя удачными фразами она уничтожила мое предубеждение. Никакого самолюбования. Абсолютно адекватное восприятие себя в этом мире. Например, когда я брякнул ей про подмышки, ну, что, мол, у нее там не пахнет, она отозвалась без паузы: «У тебя насморк».
… Уже дня через два после знакомства я не замечал этой ее долговязой псевдокрасоты и преспокойно общался с ней, «как с человеком», благо, русским и немецким она владеет одинаково.
— А в школе тебя не дразнили? — спросил я, танцуя с ней в очередной раз.
— Конечно, доставалось, — призналась она. — Класса до шестого я была гадким утенком. Зато уже в восьмом все мальчишки бегали за мной. Но я слишком хорошо помнила, какие они идиоты, и моя девственность им не досталась.
— А кому она досталась? — живо поинтересовался я. Так, для поддержания разговора.
— Никому, — с невозмутимой улыбочкой откликнулась она. Я хотел было объявить ее лгуньей, но она продолжила: — В тринадцать лет я подверглась процедуре искусственной дефлорации. Пошла в больницу, написала заявление. Я хотела быть хозяйкой своей судьбы.
— Нелька у нас умница, — вмешался в разговор Гера. Танец закончился, мы возвращались к столику, и он, видно, уловил лишь конец фразы. — Она все сама делает. Абсолютно все. — И он глянул на нее каким‑то странным долгим взглядом. Но тогда я не придал этому значения. А он закончил: — Она — главное наше богатство.
Еще мне понравилось, что она не восхищалась нашей музыкой. Но и не ругала. И равнодушной в то же время не была. Ей нравилась наша музыка, но она не ходила на все наши концерты подряд, чаще отсиживаясь в отелях. И она не считала нужным непрерывно говорить мне о том, какие мы великие, как это обычно делают другие девицы, познакомившись с кем‑то из группы. Мы находили с ней другие темы. В конце концов у меня есть младшая сестра.
Я рассказал ей о страшной Игре, которая чуть не отняла, а возможно, все‑таки и отняла у меня Лельку, и Неля призналась, что тоже прошла через это, но смогла отказаться от иллюзорного мира. Мы говорили о наших прошлогодних гастролях на Марс и о ее недавней поездке в Новую Гвинею, о модных квазиопиатах и о пластической живописи, о литературе прошлого века и о литературе века настоящего. Оказалось, что наши взгляды очень близки. И не нарочито, все совпадения были явно случайными… Но нам обоим было это подозрительно. Тогда мы договорились написать на бумажках то, что нам нравится больше всего на свете (десять пунктов в столбик), а потом сравнить. Это было в очередном пустом кабачке, и Гера с Моникой удивленно поглядывали на нас, когда мы, вооружившись ручками и бумажками, разошлись по разным столикам.
Потом мы вернулись к ним, обменялись листочками… И я не поверил своим глазам. Под цифрой "1" у нее значилось: «тигрята». То же самое было написано под цифрой "1" и у меня… Что может быть красивее и милее тигренка, когда в нем еще не проснулся хищник?.. И вот тут‑то я окончательно понял, что люблю ее.
И как‑то автоматически у меня появилась идея, что с ней необходимо переспать. А почему, собственно, нет? Я одинок (в смысле прочных связей с представительницами противоположного пола), она, насколько я понял, тоже. Вот и славно. А вдруг в постели нам будет так же хорошо, как за разговорами?
Но было одно «но». Делать это нужно было буквально немедленно. Ибо к тому моменту, когда я окончательно утвердился в этой идее, мы находились в Венеции, наши европейские гастроли подошли к концу, и нам оставался лишь один, заключительный концерт.
Признаться, в последнее время я сильно отдалился от остальной команды. Мне было интересно проводить время с Нелей, в крайнем случае, в обществе Геры и Моники. И мне вовсе не хотелось смешивать эту компанию с поднадоевшими за годы совместной работы коллегами. Не было к тому рвения у обеих сторон. Меня это вполне устраивало, хотя я и ловил на себе насмешливые взгляды «братьев по цеху».
Так вот. Последний концерт. Все прошло, как всегда, гладко. В принципе мы уже дошли до такого уровня, когда можно особенно и не напрягаться. Многотысячная толпа приходит на концерт не для того, чтобы слушать музыку: это можно делать и дома, причем продукт будет даже более качественным. Они приходят для того, чтобы, во‑первых, лицезреть нас воочию, а во‑вторых, получить в кровь порцию адреналина. И они получат ее, что бы мы ни делали. Мы можем просто молча стоять на сцене, толпа все равно будет бесноваться, заряжая возбуждением самое себя…
Одни критики после этого заявят, что мы превзошли себя, вписавшись в вечность своим лаконизмом, другие обругают нас грязными словами… Их будет примерно поровну — тех, которые будут хвалить, и тех, что будут хаять. Но точно та же пропорция будет и если мы будем лезть из кожи вон, играть как боги и выкладываться на всю катушку… Так есть ли смысл? Но и скандала тоже не хочется, потому мы честно, пусть и без особого энтузиазма, отработали этот концерт на свежем воздухе. Что и говорить, это красиво, когда ночные фейерверки отражаются в воде каналов и кажется, что ты находишься посредине ствола разноцветного огненного дерева…
Но любовался я вполглаза. Работая на автомате, весь концерт я напряженно думал лишь о том, как же мне оказаться сегодня между тех тонких ног. И чтобы не обидеть их обладательницу. И чтобы иметь равные шансы как на продолжение, так и на отступление. И чтобы не было пошло. И чтобы то, и чтобы это… А главное, я почему‑то был уверен на все сто процентов, что идея эта мучает меня и только меня, а предмет моего вожделения давно уже спит и видит тихие‑тихие прозрачные сны.
В конце концов, когда концерт закончился, я отловил нашего местного партнера, импресарио сеньора Тито Галоцци, с которым слегка подружился, и рассказал ему все как на духу. Просто чтобы выговориться.
— Серджио, — сказал он, выслушав меня. — Ты и вправду великий. Только великий русский при твоей‑то славе станет мучиться такой безделицей. Я все устрою. Считай, что девушка твоя.
И он изложил мне план. И сделал все именно так, как задумал. И все должно было свершиться по его сценарию, если бы не один нюанс…
Наша гондола подплыла прямо под Нелины окна, благо я и Герино семейство проживали на втором этаже старинной шестиэтажной гостиницы. Взял аккорд нанятый гитарист, быстрым тремоло вторила ему мандолина, грубо и окончательно вспугнули тишину надтреснутые литавры и флейтовая трель… Из окон, в которых горел свет, выглянули любопытные, на балкон вышла парочка, загорелись темные окна… Престарелый тенор, встав рядом со мной, запел знойную серенаду, в которой особенно часто повторялось слово «Нэ‑э‑эйлллья‑а‑а‑а» с чудовищной глубины вибрацией в конце.
Вот наконец вспыхнули огни и в ее номере. Она вышла на балкон. Лица ее не было видно совсем: была различима лишь тонкая фигура в зеленоватой дымке пеньюара, который, в льющемся из ее комнаты свете, стал практически прозрачным, да трепещущие на ветру волосы. И только тут я окончательно решил для себя, что ее телосложение отнюдь не уродливо. Вот и седой романтический тенор, закончив выводить рулады, пощелкал языком и, показав на нее толстым пальцем, сообщил мне:
— Сеньорита беллиссимо!
— Сам знаю, — ревниво откликнулся я.
Тут по сценарию Тито Неля должна была скинуть мне с балкона веревочную лестницу. Оказывается, о наличии таковой здесь предупреждают всякую въезжающую одинокую женщину. Но этого не произошло. Пауза затягивалась.
— Неля, — негромко позвал я.
Тишина. Но этот вариант сценария был продуман тоже. Лестницу сбрасывают не обязательно после первой серенады, порою девушку берут измором. И тенор заголосил было вновь… Но его прервал голос Нелли:
— Заткни его, Сергей.
Я выполнил ее пожелание с абсолютной точностью — зажав певцу рот.
— Чего ты хочешь? — спросила она в возникшей тишине очень мрачным голосом.
Я не знал, что ответить. Точнее, знал, конечно, да прямо отвечать не хотелось. Но она и не стала ждать.
— Ладно, лезь, — сказала она, и веревочная лестница, разматываясь, наконец‑то полетела вниз. Инструменты взревели мажором.
— Браво‑брависсимо, браво‑брависсимо!.. — привычно заорал тенор партию из «Севильского цирюльника», но я, почувствовав заданную Нелей тональность ситуации, зажал ему рот опять. Тут же смолкли и инструменты. Неля ушла в комнату.
Чувствуя себя полнейшим идиотом, я полез вверх.
— А через входные двери мы не умеем? — спросила она, сидя на кровати, когда я шагнул с балкона в комнату.
— Ну‑у, — замялся я, — это не так…
— Романтично? — подсказала она.
— Да, — кивнул я, снимая с плеча сумку с шампанским и фруктами.
— Черт бы тебя побрал с твоей романтикой, — покачала она головой, и я вспомнил поговорку Пилы: «Такую романтику я не люблю…» — Все испортил. Как жаль…
— Но почему?! — вскричал я. — Что я испортил?! В конце концов, я еще ничего и не сделал! Я могу просто уйти, и все останется так, как было, хотя мне этого, признаюсь, и не хочется. — Я почувствовал, что разговор начинает входить в естественную колею.
— Я, я, я — сплошные "я", — отозвалась она. — А я? Ты спросил, чего хочу я? Да, я могла бы сейчас скорчить из себя недотрогу, и все исправилось бы. Но, понимаешь, я не могу врать. Вообще не могу, не умею, это клинический случай. Если приходится, я болею от этого. А тебе не могу врать тем более. Потому что я влюбилась в тебя. И я хочу тебя.
Я шагнул к ней, но она остановила меня властным жестом:
— Стой! Да, я хочу тебя. Да, я влюбилась. Но есть нюанс. И я знаю, что теперь ничего между нами не будет, потому что ты такой же, как все. Потому что ты возненавидишь меня, когда я объясню тебе, в чем дело. А мне придется.
Я слушал ее, еще ничего не понимая…
— До окончания цикла осталось каких‑то два месяца, — продолжала она говорить загадками, — а потом я сама прилетела бы к тебе в Россию…
Наверное, она надеялась, что я уйду, не дослушав, не поняв… Но по дурости своей я остался. И тогда она сказала:
— Я ношу вещь. В себе.
— Что? — не въехал я сперва.
— Вещь в себе. Ношу, — повторила она и униженно склонила голову. — Я думала, ты в курсе.
И тут наконец я все понял. Господи ты боже мой, неужели же все так просто и гнусно?! Словно паззлы совместились в верном порядке, и из разноцветных разрозненных фактов и фактиков появилось единое полотно. «Женщина‑моллюск». Это самый грязный криминальный бизнес, какой только можно себе представить. Так вот что имел в виду паршивец Гера, говоря, что она — их единственное богатство… Меня замутило.
— Зачем?.. — простонал я и тут же был вынужден выскочить обратно на балкон. Я стоял, перегнувшись через перила, но меня так и не стошнило, видно, мне помог свежий воздух.
— Зачем? — услышал я ее приглушенный голос из комнаты. — А ты когда‑нибудь был нищим?
Я сделал еще пару глубоких вздохов, потом обернулся и ответил:
— Но не такой же ценой…
— Что ты об этом знаешь? Почему какому‑то морскому моллюску можно вынашивать в себе жемчужины, а нам нельзя?
— Да потому что мы — не моллюски! Ты должна вынашивать детей. А это… Это же хуже проституции!
— Что значит «хуже проституции»? Что ты понимаешь, проклятый ханжа? Это мое тело, и я вольна распоряжаться им так, как мне заблагорассудится.
— Вот и распоряжайся, — согласился я остервенело. — А меня уволь.
— А тебя кто‑то звал? — спросила она агрессивно. И мне нечего было ответить ей. Но она вновь заговорила сама, сменив тон: — Ты думаешь, мне это нравится? Думаешь, мне не больно?! Я бы с удовольствием вынашивала в своей матке детей, но почему‑то деньги платят не за детей, а за драгоценные камни.
— А если бы платили за дерьмо… — начал я, и она закончила так, как я и ожидал:
— Дерьмо бы и вынашивала. А сейчас, кстати, этим занимаешься ты. Проверь свои почки и желчный пузырь. Уверяю тебя, ты обязательно найдешь там камни или хотя бы песок. Только они гроша ломаного не стоят. Это шлак, грязь. А во мне зреет прекрасный изумруд. И я горжусь своим волшебным даром. Я могу создать в себе все, что угодно, — от самоцветов до человека.
— Не надо врать, — поморщился я, вернувшись в комнату, и, брезгливо сторонясь сидящего на кровати существа, двинулся к двери. — После той перестройки организма, которую ты совершила, ты уже никогда не сможешь иметь детей.
— А вот это, любезный мой русский друг, чистейшая ложь, — отозвалась она с неприятным смешком. — Хотя ты, конечно, и не поверишь мне. Если я решу вернуть себе функцию нормального деторождения, мне понадобится лишь чуть больше года специальных процедур.
— Ты не человек, ты изменена на генетическом уровне!
— Не на генетическом, а всего лишь на эндокринном. Это все вранье официальной прессы. Нас ненавидят и внушают ненависть к нам лишь потому, что мы — угроза добывающим самоцветы монополиям. Да, некоторый риск для детородной функции есть, но он ничуть не больший, чем, например, при абортах…
Но я уже не слушал ее. Сломя голову несся я по коридору в свой номер, чтобы схватить вещи и, не медля ни секунды, покинуть эту жуткую раковину. Я надеялся только на то, что она не предупредит Геру, а Гера, испугавшись разоблачения, не попытается меня устранить… Но, слава богу, все обошлось.

* * *

Довольно долго я исправно гнал от себя мысли о происшедшем. Но я много читал о камнях. И вычитал, например, что изумруд — камень честных людей с абсолютной ясностью мыслей и чувств. Он не терпит лжи и по древнему поверью способен превратить ложь в болезнь. А вот если вы честны и прямодушны, он подарит вам ощущение мягкого спокойствия, гармонии с миром, вдохновение и любовь…
Но это все сказки.
Время от времени я ловил себя на мысленных дискуссиях с Нелей. Но побеждала в них всегда брезгливая тошнота. Тем более что и о женщинах‑моллюсках теперь я знал значительно больше. Неожиданно выяснилось, что на эту тему пишут очень много, раньше я просто не обращал внимания. Оказывается, нет на свете существ более алчных, безжалостных и бесстыдных, чем эти извращенные женщины. Во всяком случае, так о них пишут…
Хотя написать, конечно, можно все, что угодно. И я все чаще пропускал мимо морально‑этические оценки и всяческие ужасы, заостряя внимание лишь на физиологических нюансах. И поражался тому разнообразию версий, которые излагались в прессе под видом истины в последней инстанции. Похоже, ни один из пишущих толком не знал того, о чем вещает. Общей во всех статьях была лишь ненависть, граничащая с ксенофобией.
Сходились, правда, их авторы еще и в сугубо технических мелочах. Так, изумруд, оказывается, растет в теле год и четыре месяца. При этом вырастает до самых разных размеров, в зависимости от, так сказать, «таланта» женщины‑моллюска. И еще в одном сходились все: никакой спектральный анализ не покажет разницы между камнем естественно‑природным и выращенным в человеческом теле.
… А однажды я получил бандероль из Германии. И все понял сразу. Я вскрыл бандероль и обнаружил внутри простую картонную коробочку, в каких у нас, например, продают гвозди. Открыл ее. Там лежал огромный травянисто‑зеленый кристалл. Карат этак в тридцать, не меньше.
Я заставил себя взять изумруд в руки. В бьющих из окна лучах солнца он сверкнул волшебными искрами, и я вдруг увидел в нем глубину венецианских каналов. Говорят, Пушкин был уверен, что весь его талант хранится в перстне с изумрудом. А его камешек был раз в десять меньше этого. Я еще никогда не видел такого крупного и такого красивого камня. Сколько он стоит? Думаю, больше, чем я заработал за всю жизнь.
Итак, длинноногий сероглазый моллюск прислал мне своего ребенка. Поистине драгоценного, хоть и странного… Она показала мне, что для нее есть кое‑что дороже денег.
Я долго сидел за столом, разглядывая кристалл. Волны брезгливости то накатывали, то отступали. Чувства обострились. Мысли путались, но упрямо текли в одном направлении… Пока, наконец, я не сказал себе: «Она рисковала свободой и здоровьем. Она отдала этому полтора года своей жизни. Она не знала из‑за этого нормальной любви. Она носила это в себе. Она создала эту криминальную драгоценность, жертвуя многим. И она, не жалея, прислала ее тебе. А ты сидишь тут и рассуждаешь, достаточно ли она моральна для тебя… Ну, не мудила ли ты после этого?»
«А жива ли она? — вдруг всполошился я. — Может быть, это ее предсмертный дар?..» Но что‑то заставило меня успокоиться. Жива. И ждет. Главное, что должен уметь моллюск, — ждать. Но сперва — положить песчинку в нужное место. Или даже отправить ее по почте.
… Кстати, считается, что изумруд повышает потенцию. Причем это напрямую связано с размером камня… Интересно все‑таки, был ли в ее жизни хоть один мужчина? Сперва искусственная дефлорация, потом выращивание самоцветов… Честное слово, я не удивлюсь ничему. Эти мысли возбуждают. А до Гамбурга‑то — рукой подать.

Си‑бемоль
ПИКНИЧОК НА ОБОЧИНКЕ

Исповедь Пиоттуха‑Пилецкого

… Да, мальчики, да,
Ангелы не навсегда,
Но красть — это грех,
Крыльев не хватит на всех…
Из песни «Два мальчика»

Я — Пила. Если это прозвище ни о чем не говорит вам, то живете вы или на другой планете, или в параллельном мире. Или, что как раз вероятнее всего, вам перевалило за сорок, и вы принципиально не интересуетесь музыкальными новостями, уверяя себя и других, что все нынешнее — не более чем коммерческое (то бишь скверное) подражание песням вашей юности. А уж в вашей‑то юности, как раз напротив, было изобретено все самое интересное, самое неожиданное, и всякий музыкант, в кого ни плюнь, был великим новатором…
"Да за последние двадцать лет не сочинено ни одной свежей мелодии, не продемонстрировано ни одной свежей мысли!.. — митингуете вы, приняв на грудь двести‑триста граммов вискаря, а затем перечисляете «классиков»: — "The Firearms", "Deafing Kisses", "Shabby«, Джастин Уотер, Крис Чанг, наши „Три занюханные половины“!..» И о каждой группе, о каждом исполнителе вы можете рассказать кучу восторженных подробностей, ничуть не смущаясь тем, что вашим детям не только не интересны все эти байки, но незнакомы даже сами названия и имена…
Самое смешное, что я — Пила, Вениамин Брониславович Пиоттух‑Пилецкий, мелодист «RSSS», полностью с вами согласен. Так как и сам на этом свете тусуюсь уже довольно давно. Скверно, когда художник легко соглашается, что он — не гений, но я таки смиренно соглашаюсь: по сравнению с музыкой нашей юности все нынешнее — форменное фуфло. Это — по сути. А вот по факту сегодня мы — «RSSS» — самая рейтинговая команда в мире. Повторяю по слогам: в ми‑ре! (Как, однако, музыкально вышло.)
Мы поем на русском языке, а до нас успеха можно было добиться только песнями на английском. Мы и назвались‑то еще по‑английски «Russian Soft Star`s Soul». Даже если раньше вы и не слышали этого названия, все равно сейчас в вашей душе должна проснуться патриотическая гордость. Да! Дожили! Самая популярная в мире команда — русская. Придется вам признать, что в дни вашей юности о таком и не грезилось. И первенство мы держим уже третий год подряд, а это и вовсе не хухры‑мухры.
Как такое могло случиться?! Критики спорят, не могут друг друга переспорить, какие только версии не высказываются. Самая распространенная из них заключается в том, что, мол, Россия вышла в мировые экономические лидеры, русский язык автоматически стал главным мировым языком, и срочно потребовался русскоязычный масс‑культный феномен. Вот тут, мол, «RSSS» и подвернулись.
Красивая теория, в чем‑то даже верная, да только ерунда это все. А правду, настоящую сермяжную правду об этом знаю только я. Кстати, те же критики ломаю! свои умные головы и над другим вопросом: как в популярную молодежную группу затесался мелодист вдвое старше остальных участников, совсем из другого поколения и совсем с другим музыкальным мышлением? То бишь я. И опять же я один знаю, что две эти загадки имеют общее решение.
Однако по порядку.

1. Заколдованное место 

Все началось с того, что мой отец, папка мой, Бронислав Юзефович Пиоттух‑Пилецкий, подполковник мотострелковых войск в отставке, сказал мне как‑то за бутылочкой пива:
— Эх, непутевый ты, Венька, у меня, непутевый. Говорил я тебе: музыкой сыт не будешь! И прав был. Ни кола ни двора, ютишься с женой в квартирке малюсенькой, и летом‑то выехать отдохнуть некуда. А ведь век твой, эстрадный, короче спортивного: не стал знаменитым и богатым в молодости, лучше уходи с ринга… Выбрал бы в свое время настоящую, мужскую профессию, сидели бы мы сейчас не в духоте, а в своем садике, вокруг пчелы гудели бы, куры кудахтали… Красота!
Хотел я ему ответить, дескать, что‑то и ты, батя, за столько лет службы верой и правдой родному Отечеству не заработал себе на дачу. Или воин — не самая мужская профессия? Но промолчал. Не стал ему соль на раны сыпать и на больную мозоль наступать. Решил: чем корить его в ответ да спорить, кто из нас больший неудачник, отец или сын, лучше куплю‑таки дачу. Спор сам собой и решится.
Стал просматривать объявления в газетах. Слазил в Сеть… Нет, слишком все дорого. А то, что дешево, мне и даром не нужно. Как‑то пожаловался про свою беду старому знакомому — Аркаше Афраймовичу (теперь он наш директор), а тот и говорит: «Сосед у меня да‑дачу срочно прода‑дает, а раз срочно, значит, цену можно и ско‑ско‑скостить. Познакомить?»
Поехали. По дороге стал я расспрашивать, что за человек — сосед его, почему дачу продает, с чего такая срочность. Но Ворона (это у Аркаши погоняло такое) вроде как знать ничего не знает, ведать не ведает. А про соседа — «вро‑вроде жулик какой‑то», — отвечает. И все.
Приехали. Хозяин — мужик средних лет, Петром звать, сразу видно, из предпринимателей. Глаза умные, но не интеллигентные, с тенью вечной обиды в глубине: почему у кого‑то есть что‑то лучше, чем у меня? Все равно добьюсь, куплю, отберу, отвоюю…
Пошли смотреть товар. Сперва в дом заглянули. Но я, еще когда снаружи его увидел, сразу понял: не по карману. А как внутрь зашли, так и вовсе сник. Два этажа, по четыре просторных комнаты на каждом, две веранды плюс на первом этаже — кухня, на втором — спортзал. Чистота, порядок, камин, сауна в пристроечке — с бассейном и с парной человек этак на шесть.
Смотрю я на всю эту красоту, а Ворона разволновался, шепчет: «Хва‑хватай, пока да‑дают». Я киваю согласно, сам же думаю: «Ты мне, что ли, деньги одолжишь?..» Но мыслей своих горьких не выказываю. Успеется.
Прошли в сад. Сад огромный. Тут тебе и цветник, и огород, и парник, и даже колодец настоящий, с цепью. А возле него беседочка оборудована, чуть поодаль — мангал… Даже сердце у меня защемило: вот именно такую дачу я папке и хочу, именно такую он и заслужил. Однако не видать мне ее, как собственных ушей.
Прошли мы сад по кругу и к дому вернулись, на скамеечки уселись.
— И что ты за все это хозяйство просишь? — спрашиваю я Петра.
И он в ответ, конечно, такую сумму называет, которая мне и во сне не снилась. Хотя и явно меньшую, чем реальная цена всего, этого рая.
— А там что? — спрашиваю, чтобы хоть что‑то сказать, и показываю туда, где мы не были, — на заросший кустами пятачок в центре сада.
— Где? — морщит лоб Петр, вроде как сообразить пытаясь.
— Там, в середине, — настаиваю я.
— Та‑ам?.. — тянет Петр, пожимая плечами… И чувствую я, что он слегка нервничает. — Там все нормально…
— Давай‑ка сходим, посмотрим, — предлагаю я.
— Чего там смотреть, — кривится он, — дикая растительность. Участок нетронутой природы. Захочешь — окультуришь. А сейчас все интересное у меня по краям расположено.
Но чую я, дело нечисто.
— А все ж таки посмотрим, — настаиваю.
— Ну, давай, — отвечает он с неохотой.
Двинулись мы к кустикам, подошли к ним… Вдруг хозяин останавливается и говорит:
— Если дальше не пойдем, отдам за полцены.
Ого‑го. Что у него там, интересно? От чего он так жаждет избавиться, что и бабок не жалеет? Уж не труп ли чей‑нибудь? К примеру, бывшего партнера по бизнесу… У богатых свои причуды. Отвечать я не стал, а шагнул в кусты… Шаг, два… Чувствую, Петр меня за рукав ухватил. «Стой!» — кричит. Но я дернулся, сделал еще шаг… И встал как вкопанный.
Такое впечатление, словно у меня в глазах наложились одно на другое два изображения. Вроде бы вижу и кустики, через которые я шел, и хозяйственные постройки за ними. Но одновременно вижу и бескрайнюю пустыню перламутрового песка, раскинувшуюся под блекло‑зеленым небом. А над ней здоровенное, раза в три больше нашего, солнце, непрерывно меняющее оттенки: то на розовый, то на желтый, то на синеватый, а то и на зеленоватый, но не того же цвета, что и небо, а гуще, салатнее…
Сделал я шажочек назад, и инопланетная пустыня моментально исчезла, а вернулись заросли кустов. И тут же меня опять ухватил за руку Петр:
— Не надо! Не ходи! Опасно!
Но я опять упрямо шагнул вперед, и его рука, став прозрачной, прошла сквозь мою. Я шагнул еще… Пустыня стала для меня единственной реальностью. Ее барханы переливались нежными оттенками всех цветов радуги, и я стоял на самом верху одного из них. Внезапно… Как я мог не обратить внимания раньше?! Прямо под моим барханом, покосившись и частично уйдя в песок, тонущим кораблем стоял громадный гусеничный экскаватор. Стоял он наклонно, и край одной гусеницы высовывался наружу…
И тут я испугался. А вдруг «вход» закрылся? Вдруг мне уже не попасть обратно в мой мир? Я хотел шагнуть обратно, но дунул неожиданно резкий порыв ветра, песок ушел у меня из‑под ног, и я кубарем скатился вниз.
Оказавшись шагах в пяти от экскаватора, я разглядел, что в его кабине восседает наряженный в тряпье скелет. На моей голове шевельнулись волосы, и я хотел бежать наверх, хотя уже почти и не надеялся найти границу миров… Но тут заметил что‑то золотистое, заманчиво поблескивающее возле гусеницы.
Я прекрасно сознавал, что ежели уж я выберусь отсюда, то уже никогда не решусь вернуться. А значит, никогда не узнаю, что это за соблазнительное золотое свечение. И я решился. Увязая в песке, я шагнул к экскаватору… И заметил, что воздух прямо передо мной слегка дрожит и колеблется, образуя столб знойного марева. Мне показалось это странным и опасным. Я сунул руку в карман, но не нашел там ничего, кроме дорогой, подаренной мне на день рождения авторучки.
«Если с ней ничего не случится, — рассудил я, — то я ее подберу, а если случится, то не жалко, ведь, выходит, она спасет меня». Я вынул ручку из кармана, прицелился и бросил ее прямо в марево перед собой. Достигнув цели, она резко дернулась вниз, с неестественной скоростью шлепнулась в песок, хрустнув, сплющилась и превратилась в плоскую продолговатую кляксу.
Меня передернуло. Но от экскаватора я был лишь в нескольких шагах. И я все‑таки пошел к нему, старательно огибая столб убийственного марева. Я добрался до цели и разглядел ее. Прямо под гусеницей лежал матовый шарик бронзового цвета, размером с крупный ранет. Я протянул руку и взял его на ладонь. Он был металлически прохладен. Я сжал его в кулаке, проверяя на твердость, и почувствовал, как он нехотя деформируется. Я ощутил, что он хоть и твердый, но не как металл, а как комок твердеющей глины. А еще он стал теплеть, теплеть… Он уже почти нестерпимо горячий! Я ослабил хватку, и бесформенный кусок неизвестного мне вещества, остывая, плавно принял прежние сферические очертания. «Память формы», — вспомнил я термин из школьного курса физики.
Однако хватит терять время. Как бы действительно не остаться здесь. Я сунул свой трофей в карман и, вновь обойдя опасное марево по своим же следам, двинулся вверх на гребень бархана. Огляделся на прощанье. В голову пришла бесполезная мысль: «Почему небесная зелень не отбрасывает свой оттенок на песок? Впрочем, и у нас синь неба на белом снегу, например, не отражается…» Шаг. И снова зрение сперва стало двойным, а затем пустыня исчезла. Я был в саду Петровой дачи, а ее хозяин и Ворона с перекошенными от страха лицами стояли прямо передо мной.
— Ты где был?! — закричал Аркаша.
— А я откуда знаю? — огрызнулся я. — Ты это у него спроси! — ткнул я пальцем в Петра.
— Я тоже ничего не знаю, — быстро сказал тот и, что‑то злобно бормоча себе под нос, пошел к дому. Там, возле дома, он уселся на скамеечку, исподлобья наблюдая за нами. Мы присели рядом и стали молча ждать разъяснении. Минут десять мы молчали, наконец, не выдержав, он заорал:
— Да валите вы отсюда! Что я, покупателя не найду?!
— Ты не кипятись, — сказал я, — колись, в чем тут загвоздка. Что у тебя там за мир? Петр выругался, сплюнул и заявил:
— Я там не был.
— Как так не был?! — поразился я. — Не был в центре своего собственного сада?!
— Нет, раньше‑то бывал, конечно… — замялся он, — но вот как все это случилось, так уже и не ходил.
— А что случилось? — продолжал наседать я. Тут он опять не выдержал и заорал:
— А тебе какая разница?! Не покупаешь, так катись!
И тогда с неожиданной стороны показал себя Ворона‑Афраймович. Именно из‑за этого момента я и предложил позднее его кандидатуру на роль директора группы. Он вынул из внутреннего кармана очки с толстыми стеклами, нацепил их на нос, внимательно посмотрел в глаза Петру, снял очки, положил их сперва в футляр, а затем обратно в карман и вдруг рявкнул:
— Слушай, ты, гов‑говнюк! Ты просил меня найти покупателя! А что сад с сюрпризом — утаил! Ты понимаешь, как ты меня под‑под ста в ил? — продолжал он уже спокойнее. — Я привел к тебе своего друга, а ты его чуть не уг‑уг‑угробил. Если ты сейчас же не объяснишь все как есть, с тобой будут работать такие неприятные ребята, что тебе жить не захочется. Не ве‑веришь?
— Ладно, ладно, хватит, — храбрясь, махнул рукой Петр. — У меня тоже есть «ребята». — Но было видно, что он поверил и испугался. — Расскажу…

2. Мешок с котом и шилом 

Это случилось примерно три месяца назад. Вот только ЧТО случилось, объяснить очень трудно. Потому как на даче в ту ночь никого, кроме сторожевого пса Полкана, не было. Соседи по даче рассказали, что, услышав странный звук, выскочили на улицу и увидели, что над участком Петра зависло светящееся облако. Висело оно там часа три, а потом исчезло. Примерно половину этого срока слышался надрывный лай Полкана, но потом он смолк.
Все это соседи рассказали Петру, когда тот приехал на дачу с развеселой компанией, на шашлыки. Не придав услышанному значения, он прошел в сад и обнаружил бездыханное тело Полкана. Отчего скончался бедный пес, было не ясно. Полкан был с почетом захоронен за баней и обильно помянут.
Компания принялась осваивать территорию, разводить огонь в мангале, нанизывать заранее замаринованное мясо на шампуры и в ожидании горячей закуски дегустировать красное молдавское вино.
Кроме смерти пса, никаких странностей Петр в своем саду не обнаружил. Только вечером, когда гости уже порядочно набрались, случилась новая необъяснимая беда.
Хорошо поддавший гость по имени Саша встал из‑за стола и со словами: «Пойду отолью», — двинулся не в дом, где есть замечательный санузел, и не к деревянному летнему туалету, а к кустикам в центре сада. Уже не менее пьяный Петр ломанулся за ним и поймал его за руку.
— Тебе что, поссать негде?! — вскричал он.
— Брось, — отозвался Саша, выдернув руку и на ходу расстегивая ширинку. — Жалко, если я растительность полью?
Он исчез в кустах. Петр ломанулся за ним… И моментально отрезвел, стоя на гребне перламутрового бархана. Пустыня была бескрайней, величавой и прекрасной. Взгляд тонул в радужных переливах, но не мог сосредоточиться ни на чем, и у Петра закружилась голова. Вдруг он увидел нечто, на чем можно было остановить взор. Золотистое пятнышко, словно блестящая на солнце монетка. Казалось почему‑то, что это пятнышко смеется над ним, зовет его к себе, сулит ему что‑то…
А Саша, не удержавшись на песчаном гребешке, был вынужден бежать дальше, вниз… В какой‑то миг Петр увидел, что тот вбегает в столб знойного марева… И сразу понял, что он погибнет. Тогда Петр взмолился неизвестно кому: «Только бы никто ничего не узнал! Только бы никто ничего не заметил…» Хрясь! И безжизненное тело, превратившись в бесформенную алую кляксу, распласталось па песке.
Петр отшатнулся, сделал два шага назад… И снова оказался в своем саду. Гости пели «Ой, мороз, мороз…». Петр вернулся к компании и тихо присел на скамейку. Особого внимания на него никто не обратил. Исчезновения Саши тоже никто, видно спьяну, не заметил. Даже девушка, с которой тот приехал, ни разу о нем не вспомнила…
Назавтра Петр нанял экскаватор, чтобы засыпать злосчастный пятачок кустарника землей. Предупредить экскаваторщика об опасности он, само собой, не мог. Сперва все шло нормально, но в какой‑то момент экскаваторщик, набрав полный ковш земли, зачем‑то двинул свою машину внутрь участка, который должен был засыпать… И отправился в иное пространство… Шло время, но ни экскаватор, ни экскаваторщик не объявлялись.
И вновь Петр хотел лишь одного: чтобы все прошло тихо, без эксцессов и без расследования…
Итак, выяснилось, что в центре его сада возник вход в некий иной мир. И сейчас там находится два трупа. От первого факта никаких благ себе Петр не видел. Второй же приводил к мысли, что дачу следует срочно продать.
— Ах, сученыш! — возмутился Аркаша. — Решил на нас тру‑трупаков повесить!
— Ладно, все, проехали, — огрызнулся Петр. — Теперь вы все знаете, можете убираться. Но я уже принял решение. И спросил:
— Так почем теперь ты готов продать мне дачу? Ворона удивленно вытаращился на меня.
— Ну‑у… — протянул Петр,
— Да он нам еще при‑приплатить должен. За молчание, — заявил Ворона, быстро сориентировавшись. — Придут дру‑другие покупатели, придется и им все рассказывать. А не расскажешь, — обернулся он к Петру, — продашь втемную, потом они туда все равно заглянут, трупы найдут, начнутся разборки, тебя потянут… Давай так: да‑да‑дачу переписываешь на него, — Ворона ткнул пальцем мне в грудь, — и мы молчим, как рыбы.
— Стервятники! Шакалы! — ощерился Петр. — На чужой беде наживаетесь!
— Нет, — вмешался я, — так дело не пойдет. Мне заклятых врагов плодить ни к чему. Если отдашь дачу за пять штук баксов, я ее возьму, не отдашь — до свидания.
— Грабеж! — закричал Петр.
— Ну, нет так нет. На нет и суда нет. — Я поднялся. — Аркаша, пойдем.
Петр догнал нас уже возле калитки:
— Стойте, стойте, подождите!
— Ну? — обернулся я.
— Десять штук, и‑по рукам. Меньше некуда! Я покачал головой:
— У меня есть десять штук. Именно десять и есть. Но пять уйдет на капитальное ограждение этих твоих волшебных кустиков и на установку гравитационного генератора, чтобы к этой ограде ближе чем на метр никто подойти не мог. Так что за дачу и два трупа могу дать тебе только оставшиеся пять тысяч.
Петр вздохнул:
— Ладно. По рукам.

3. Круглая тайна 

Сюда‑то мы приехали на такси, Аркаша ведь уже давно забыл, что такое общественный транспорт. Впрочем, и расплатился он сам, не позволив мне достать деньги. Но сейчас он остался у себя на даче, которая действительно была недалеко, а я отправился на железнодорожную станцию. Я не гордый, могу и на ж/д,
По дороге, удостоверившись, что поблизости никого нет, я пару раз вытаскивал и внимательно рассматривал свой круглый золотистый трофей. Было в этом шарике нечто такое, что заставляло думать о нем так, словно он живой. Не только живой, но и разумный. Даже хитрый. Затаился и чего‑то ждет… Вот только чего?
Когда я добрался до станции и взял в кассе билет, до прибытия поезда было еще двадцать минут. Я уселся на скамеечку и принялся разглядывать своих будущих попутчиков. Праздношатающиеся по перрону дачники с аляпистыми букетами гладиолусов, с ведрами ягод и огурцов в руках в подавляющем большинстве своем были людьми пожилыми, но явно довольными жизнью и собой. Скоро и батяня мой будет расхаживать тут, также хвастаясь перед соседями размерами кабачков и патиссонов…
Да, дачу я ему схлопотал шикарную, вот только с сюрпризом… Ну почему я не могу себе позволить дачу без сюрпризов?! Какой‑нибудь Петр может, а я — нет. Или я недостаточно талантлив?.. Отец прав, в эстраде так: не сделал карьеры до тридцати, после сделать ее и не надейся. Но почему какая‑нибудь грудастая нимфетка без слуха и голоса легко становится популярной и стрижет бабки?

Теперь я в Голливуде,
Зовусь звездою,
Тут все берут нахальством,
А я… талантом.

Почему я, профессионал, поли инструменталист, человек огромного сценического опыта, не могу рассчитывать ни на что большее, чем должность директора какого‑нибудь заштатного клуба?..
Так маялся я невеселыми мыслями, пока наконец не подошел поезд. Он опустился перед перроном, открылись двери, и народ ломанулся внутрь. Откуда его столько? Стоять до самого города не хотелось, и я ломанулся тоже.
В дверях меня здорово зажала какая‑то пожилая супружеская пара, причем дед, проявляя невиданную активность, пребольно наступил мне на ногу. Но я сумел‑таки занять сидячее место. Был я потен и зол, и внимание мое было занято болью в отдавленной ноге. Но очень скоро меня отвлек новый раздражитель. Напротив уселся небритый помятый тип и мощно дохнул мне в лицо густой смесью перегара, табака и лука.
О господи! Что заставляет меня терпеть все это? Что, что?! Известно что. Деньги! Точнее — отсутствие их!.. И вдруг, впервые за все это время, я подумал о золотистом шарике в кармане именно в этом ключе. «Может быть, эта штуковина много стоит? Да, конечно же, много! Я достал ее из иного мира, из иного измерения, достаточно одного взгляда на этот хитрый шарик, чтобы понять, что второго такого на Земле нет… Надо только найти покупателя».
Вагон дернулся — это поезд, набирая скорость по горизонтали, оторвался и стал подниматься над сердечником рельсов. Я сунул руку в карман и сжал шарик в ладошке. Очередная зловонная волна вырвалась изо рта соседа и ударила мне в нос. Я сморщился и как никогда остро захотел стать богатым и знаменитым, а значит, свободным. Как я хочу иметь возможность выбирать себе попутчиков или обходиться вовсе без них!..
Внезапно я почувствовал острую головную боль и тошноту. Было такое ощущение, словно меня покинула часть моей жизненной энергии. По телу пробежали мурашки, я взмок, и в глазах на миг потемнело. Отравление? В тот же миг мой пахучий сосед напротив, зажав рукой рот, резко вскочил с места и кинулся в тамбур. Я огляделся. Все мои попутчики сидели или стояли с остекленевшими глазами или отвисшими челюстями. Кое‑кто держался за голову. Дурноту явно почувствовали все.
Что это? Какая‑то геопатогенная зона? Или скачок атмосферного давления? Все были бледны и напуганы. У девушки, сидящей через проход от меня, хлынула носом кровь. А еще мне показалось, будто бы шарик в моей руке потеплел и стал пульсировать…
Миг. И все это прекратилось. Пассажиры недоуменно переглядывались.
… Москва. Как много в этом звуке. Я вышел из вагона и побрел по перрону к вокзалу. Неожиданно меня окликнул молодой худощавый мужчина:
— Простите, я не ошибся, вы — Вениамин Пиоттух‑Пилецкий?
— Да, — насторожился я. — Это я.
— А меня зовут Петр Васькин, — сказал он и остановился, ожидая реакции.
— Я слышал о вас, — признался я. — «Петруччио», так, если я не ошибаюсь, вас называют. Вы — андеграундный композитор и поэт…
— Был, — усмехнулся Петруччио. — Ныне я выхожу из подполья. Точнее, стремительно выскакиваю. Теперь я автор очень перспективного коммерческого проекта «Russian Soft Star`s Soul». Вам это интересно?
Я пожал плечами. Слово «коммерческий» звучало заманчиво, но при чем здесь я?
— И давно вы этим занимаетесь? — спросил я, чтобы хоть что‑то сказать.
— Идея пришла мне в голову примерно час назад. И я сразу подумал о вас. Я слышал вашу работу во многих группах. Мелодистов такого уровня можно пересчитать по пальцам. Я узнал ваш номер, и ваша супруга сказала мне, что как раз сейчас вы должны приехать на Павелецкий. Концепцию проекта я разработал по пути сюда, она ясна, как кристалл, и я на сто процентов уверен в успехе. Идемте, вон стоит наш ритм‑басист, и мы вместе поедем знакомиться с вокалистом, он ждет нас в «Славянском базаре».
… Уже через два дня вокруг пятачка в центре купленного мною участка была возведена глухая бетонопластовая стена веселенькой расцветки — желтые и синие разводы на розовом фоне. Антигравитационная установка генерировала поле, никого не подпускающее к стене примерно на метр. Кабель питания установки проходил глубоко под землей, и только я знал, где он соединяется с электросистемой дома.
Батя от дачи был в восторге, а липовая бумажка, удостоверяющая, что участок земли, находящийся в центре нашего сада, является «аномальной зоной» и принадлежит военному ведомству, опередила и уничтожила в зародыше все его вопросы. Дисциплинированный вояка, к ситуации он отнесся с пониманием. Спросил только:
— А не фонит?
Я, кстати, уже проверил радиоактивное состояние участка, было оно в абсолютной норме, и я с удовольствием, вручил батяне персональный дозиметр:
— Никакой заразы. Хочешь, проверяй. Золотой шарик я запер в ящике верстака на чердаке дачи, решив, что это — моя заначка на черный день. Сейчас‑то у меня явно пошла белая полоса. Была у меня смутная мысль, что между везением и золотым шариком имеется некая связь, но я не задумывался об этом. Даже сознательно старался не думать, боясь сглазить неожиданное везение. Ключик от ящика я повесил себе на шею, на цепочку.
Проект Петруччио захватил меня с головой. Наша популярность росла на глазах, мы выпускали альбомы, которые неплохо расходились, а третий и вовсе стал платиновым, мы почти непрерывно гастролировали по свету, став кумирами и звездами. Деньги на наши счета текли рекой, и я уже не знал даже, сколько их у меня.
С отцом повидаться все это время не удавалось, изредка мы перезванивались, вот и все общение. Я знал, что сперва они с матерью ездили на дачу по выходным, потом, наоборот, по выходным стали выбираться в город, а потом окончательно засели на участке, решив, что там им нравится больше. Выглядели они вполне довольными, и последний звонок матери явился для меня страшной неожиданностью.
Вот, кстати, я и подошел в своем рассказе к настоящему времени. Петруччио и Ворона, почуяв, что мы уже загнаны, как лошади на ипподроме, сперва объявили каникулы, потом экстренно отозвали нас с них на концерт в Австралии, потом мы проехались по Европе и вновь взяли паузу на отдых… И вот тут‑то, в самый разгар блаженного безделья, мне и позвонила мать.
Но сперва позвонил Чуч. Мы с женой в это время дремали после обеда с бокалом вина, потому я прижал палец к губам, мол, тс‑с, перевел изображение на кухонное стерео и, осторожно выбравшись из постели, перешел туда.
— Салют, — мрачно сказал Чуч.
— Ага, — согласился я. — Что это с тобой?
— Везет тебе, — заявил он вместо ответа.
— В чем это, интересно, мне везет?
— Что у тебя детей нет.
— У тебя их тоже нет, — еще сильнее удивился я.
— У меня сестра, — вздохнул он.
— И что с ней?
— С ней беда. Она, понимаешь ли, не приемлет действительность.
— Это нормально, — заверил я.
— И жена у тебя нормальная, — сказал он.
— Так ты‑то совсем не женат.
— Пока.
— А что с ней, с твоей будущей женой?
— Да так, — вздохнул он. — Потом как‑нибудь расскажу… Тебе нравятся изумруды?
— У меня их никогда не было.
— Понятно… Кстати! — вспомнил он. — Ты слышал такое выражение: «утка‑прибаутка»?
— Вроде слышал, — попытался я припомнить. — Вроде там была «шутка»…
— Неважно, — махнул рукой Чуч, — главное, можно и других таких животных придумать. Например, кошка‑прибакошка, слон‑прибаслон, мартышка‑прибартышка.
— Индюк‑прибандюк, — подхватил я, — гусь‑прибегусь…
— Во‑во, — согласился он. — И еще крокодил‑приходил.
— Просто приходил? — удивился я.
— Просто приходил, — кивнул он и снова вздохнул.
— Дурак ты, Чуч, — не пошутил я.
— Станешь тут дураком, с этими тетками… — Чуч явно начал рассказывать историю, которая стряслась с его сестрой, но тут нашу беседу прервал срочный вызов. На экране возникло заплаканное, сильно постаревшее лицо матери:
— Венечка, здравствуй, — сказала она.
— Привет, мама, — напрягся я, думая: «Детей у меня нет, но есть родители. А это тоже проблема». — Что стряслось?
— Действительно, стряслось, — кивнула она. — Выручай, сынок. С отцом худо.
— Что с ним?!
— Заперся на даче, меня не впускает, на звонки не отвечает. Нужно тебе туда к нему съездить. Сможешь?
— Конечно, смогу! Прямо сейчас и поеду! Ты, мама, главное, не расстраивайся, я во всем разберусь, все улажу и позвоню.
— Я жду твоего звонка, сынок. Если… Если он… Если его… — Тут у нее сорвался голос, лицо исказила горестная гримаса, всхлипнув, она махнула рукой и отключилась.

4. Война тараканов и птиц 

Жену я будить не стал, оставил записку. На дачу мчался, полный самых ужасных предчувствий, кляня себя, на чем свет стоит. Так как был уверен, что неизвестная пока мне беда напрямую связана с «аномальной зоной» на участке. И как я только мог подсунуть такой подарочек родному отцу?! Главное, ведь забыл о нем напрочь. Сейчас‑то у меня денег куры не клюют, давно мог бы другую дачу купить, еще шикарнее, а с этой как‑нибудь развязаться. Например, вернуть се Петру, Даром. Пусть сам с ней что хочет, то и делает. Но нет, забыл! Про отца с матерью родных забыл…
По дороге позвонил Петру, благо, номер у него не изменился. Хорошо, что не стер его. Увидев меня на своем стерео, он обрадовано завопил:
— Пила! Привет!
Вроде на брудершафт мы с ним не пили. Но это — издержки популярности: все, с кем ты перекинулся хотя бы словом, считают, что близко знакомы с тобой.
— Помнишь, что ли?
— Еще бы не помнить! К тому же ты теперь суперзвезда. А у меня к тебе дело есть, давно хочу поговорить, но к тебе не пробиться.
— У меня к тебе тоже дело есть.
— Какое?
— Не хотелось бы по связи… Я сейчас на дачу еду, туда подгрести сможешь?
— Сегодня?
— Да.
— Гм‑м… Нет, не могу… Но ты мне очень нужен… А если я поздно вечером?
— Давай. Я дождусь.
Отпустив экомобиль, я прошел по дорожке дачного городка и нажал на кнопку звонка возле калитки. Минут пять из‑за нее слышались лишь подозрительные шорохи, затем неожиданно близко, прямо за ней раздался надтреснутый командирский голос отца:
— Стоять смирно, сукины дети! Шаг назад или в сторону, и я открываю огонь!
Табельный бластер он сдал, уходя на пенсию, а ружья никогда не имел, так как не до охоты всю жизнь было. И все‑таки сказано это было так серьезно, что я слегка засомневался и соответственно немного струхнул.
— Эй, батяня, — сказал я громко, — брось. Это я — Веня.
— Веня? — недоверчиво переспросил он. — Сделай‑ка шаг влево.
— А не пальнешь? — Похоже, у отца не в порядке с головой, вот почему мать не могла ничего объяснить толком…
— Не пальну, коли Веня.
Я сделал шажок в сторону. Секунд двадцать спустя щелкнул замок калитки, и отец шагнул мне навстречу. Господи! В каком он состоянии! Мы не виделись примерно три года, а кажется — все тридцать три. Одновременно усохший и опухший, он походил на плохо забальзамированную мумию.
— Ты что, пьешь, батя?! — спросил я, скорее подхватывая его, чем обнимая.
— Не пью я, — прохрипел он. — Так подыхаю…
— Отчего? — Я повел его внутрь. — Как ты тут живешь‑то?
— Страшно живу, — отозвался он. — Страшно и странно.
И вот какую историю он поведал мне, когда мы уселись на знакомую скамейку.
Сперва все шло хорошо, лучше некуда. Три года провели они с матерью на даче, как в раю. Изредка у отца появлялось атавистическое желание кем‑то покомандовать, он ведь всю жизнь командовал, но, злясь на себя, он подавлял его. В кои‑то веки выпало отдохнуть по‑человечески… Заслуженно‑Бела началась около месяца назад с появлением нового соседа. Долго дача за забором с южной стороны стояла пустой и заброшенной, но как‑то встал отец рано утром, крыжовник полить, глядь, а все кусты, что росли возле этого забора, почти что погублены: завалены мусором — обломками шифера и гнилых досок.
— Вот каналья! — выругался отец и перекидал всю эту дрянь обратно на участок новоявленного соседа. Присовокупив к его хламу и накопившийся свой — останки демонтированного за ненадобностью курятника.
Удовлетворение длилось недолго. Уже вечером того же дня, когда он остался на даче один (мать на сутки уехала в город за пенсией), со стороны соседской дачи потянуло отвратительной вонью какого‑то бытового химиката. А через пару часов на отцовской даче объявились полчища тараканов.
Они и раньше встречались тут, но в количестве приемлемом и не раздражающем. Почему их было так много в пустовавшем соседском домике, непонятно, но теперь все они сбежались сюда, к отцу. Даже слышен был непрерывный шорох — это сливался в единый звук топот сотен лапок. Тараканы падали с потолка, заползали за шиворот, копошились в пище…
Ярость ударила отцу в голову. Тараканы явно натравлены на него специально! Пойти, разобраться с гнусным соседом? Нет, это ниже достоинства кадрового офицера. Война есть война. Никаких переговоров… Но какая война? Где армия?
Мучимый этими мыслями, отец нарвал в огороде пучок зеленого лука, снял в теплице несколько молодых огурчиков, взял с кухонного стола кусок ржаного хлеба, соль, из холодильника — шмат сала и со всем этим богатством поднялся на чердак, где у него была припрятана пятилитровая бутыль самогона.
Расположившись за верстаком, он налил и опорожнил первую порцию — половину граненого стакана, смачно закусив ее салом и луком. Затем хрустнул огурцом и задумался. Армия? Где взять армию? Разве что собрать из кишащих тараканов…
Батя хлопнул еще полстакана и представил, как было бы круто, если бы у него был специальный прибор, позволяющий командовать тараканами… Обозленность на соседа и тщательно подавляемая тоска по службе слились в пьяном угаре. Отец уснул, уронив голову на верстак, и снилось ему, что он — тараканий главнокомандующий, управляющий своим войском с помощью дистанционного пульта стереовизора…
Очнулся ночью. Похмелье было ужасающим. А говорили, что самогон правильный. Какой же тогда неправильный… Отец еле сполз вниз, прошел в гостиную. На полочке над камином увидел пульт визора и вспомнил свой дурацкий сон. Взял пульт в руки, нажал на кнопку "+" и дурашливо, но с удовольствием рявкнул:
— Полк, становись!
Внезапно шорох на полу изменил свой характер. Отец пригляделся и увидел, что из всех щелей кухни лезут насекомые и поспешно выстраиваются ровными прямоугольниками батальонов. Те в свою очередь отчетливо делились на роты.
Батя слегка оторопел. Неужели «белочка»? Допился до таракашек?.. А даже если и так, это хотя бы интересно! Батя усмехнулся и заговорил:
— Солдаты! Все вы знаете, что государство соседской дачи с первого дня своего возникновения строит нам козни и провоцирует нас на вооруженный конфликт. И враг добился своего. Терпеть его происки мы больше не можем, да и не хотим. Воины! Благословляя вас на эту праведную войну, я всем сердцем желаю вам победить и вернуться живыми. Ваша наипервейшая задача — нанести врагу максимальный урон. Уничтожайте его посевы, разбирайте постройки, захватывайте пленных. Не жалейте врага, он вас не пожалеет. — Отец перевел дух, ловя себя на мысли, что он, по‑видимому, все‑таки сошел с ума. Но даже в сумасшествии надо быть последовательным, логичным и дисциплинированным. — Я все сказал. Шагом марш!
Но стройные ряды насекомых не шелохнулись. Доверившись интуиции, отец вновь нажал кнопку "+" на пульте и повторил:
— Шагом марш!
Чеканя шаг, тараканье воинство послушно двинулось к выходу. Отец подумал: «Мать сюда, пока не оклемаюсь, пускать нельзя ни в коем случае». Последнее тараканье подразделение покинуло дом. Отец закрыл дверь, вновь уселся в кресло, взял пульт и нажал кнопку «Power». Вспыхнул стереоэкран, и батя увидел на нем, как его тараканье войско доблестно преодолевает забор. Внезапная догадка заставила его нажать кнопку "+" и скомандовать:
— Полк, стой! Раз, два.
Тараканы замерли. Так и есть. Он нажал кнопку снова:
— Продолжайте движение.
Тараканы ринулись дальше. Маленькие, безобидные, казалось бы, твари — тараканы. Но при необходимости и слаженности могут, оказывается, многое. Всю ночь отец, перетащив бутыль с самогоном в гостиную, наблюдал за боевыми действиями своего войска, время от времени вмешиваясь и координируя их. В результате насекомыми в эту ночь был уничтожен весь соседский урожай парниковых помидоров, грядка салата, две грядки виктории. Но главный урон нанесли несколько камикадзе, которые, забравшись в электрощит, устроили собой короткое замыкание и напрочь обесточили соседскую дачу.
Испытывая злобное удовлетворение от содеянного, отец без задних ног завалился спать.
… Проснувшись к обеду следующего дня, он вспомнил свой чудной сон про тараканье войско и усмехнулся, несмотря на похмельную мигрень. Взял в руку пульт, нажал "+" и передразнил себя из сновидения:
— Полк, становись!
И чуть не выронил чертов приборчик, когда увидел, как споро идет на полу построение. В это время позвонили в калитку. Осторожно обходя прямоугольники тараканьих батальонов, отец вышел на улицу, прошлепал к калитке, заглянул в глазок и увидел вернувшуюся из города жену — мою мать, Леокадию Данииловну. Но не открыл. Не хотел, чтобы женщина, которую он любил до сих пор, видела его сумасшедшим.
— Здорово, мать, — сказал он через калитку. — Отправляйся обратно в город. Когда можно будет, я тебя вызову.
— Броня, ты что рехнулся?! — воскликнула она, и отец чуть не ответил: «Так точно». — Как же я обратно‑то поеду? Я ж вот и рассаду привезла, она ж погибнет!
— Рассаду оставь, а сама отправляйся прочь, — рявкнул отец, только сильнее злясь от сознания своей несправедливости. Повернулся прочь и направился в дом, больше ничего не слушая.
Злой и расстроенный вошел он в дом. Его войско, замерев, как и положено, терпеливо ожидало его. Нажав на кнопку "+", он произнес короткую, но пламенную напутственную речь:
— Солдаты! Благодарю за ратный труд. Наше дело правое. Ваша сегодняшняя цель — штаб неприятеля. Задача — пробраться в него и нанести врагу максимальный ущерб. Шагом марш!
Колонны насекомых двинулись к двери. Пропустив вперед последнее подразделение, отец вышел из дома тоже и стал наблюдать, как его воины стройными колоннами двигаются к забору.
И тут где‑то поблизости раздался странный шелест. Отец насторожился, поднял голову… Это была стая ворон. Однако стая не простая, сразу отметил отец, а выстроившаяся звеньями, как настоящая авиационная эскадрилья. Достигнув тараканьей армии, птицы синхронно вошли в штопор. Пульт был у отца в руках.
— Воздух! — закричал он, нажав на "+". — Спасайтесь, кто может! Всем в укрытия! — А сам, схватив первое, что подвернулось под руку (это были грабли), бросился на подмогу своим — разгонять птиц, которые уже с удовольствием пожирали его воинов. Но не тут‑то было. Часть ворон накинулась и на него, то нещадно клюя его, то взмывая, чтобы нагадить ему на голову и плечи.
Он был вынужден ретироваться в дом. Но и тут его не оставили в покое. Несколько паршивых птиц влетели в открытую форточку и, прежде чем он сумел их выгнать, основательно напакостили. Уронили чайный сервиз, обгадили диван, перебили веревочку, на которой висело зеркало, и то вдребезги разбилось.
— Дальше рассказывать смысла нет, — закончил батя. — Эта война тараканов и птиц идет уже больше недели. Все повторяется, действия обеих сторон становятся все изощреннее. Ущерб огромен, конца войне не видать. А чувствую я себя все хуже и хуже, хотя спиртного в рот не брал уже несколько дней.
Я огляделся по сторонам. Если бы не то, что было перед моими глазами, я посчитал бы всю эту идиотскую историю плодом больного воображения. Но все говорило за ее правдивость. Постройки были покрыты сантиметровым слоем птичьего помета, стекла парников разбиты, овощи попорчены клювами…
— Вот что, батя, — сказал я. — Ты сиди тут, а я схожу к соседу.

5. Дьяволу дьяволово 

Мне открыл седой изможденный старик в форме летчика.
— Генерал Боткин, — представился он. — Чего тебе, сынок?
— Товарищ генерал, — обратился я к нему, — я — парламентер. Хочу предложить перемирие. Мой отец — ваш сосед.
— С жуликами мира не будет! — заявил старик и попытался закрыть калитку. Но я удержал ее и возразил:
— Батя — полковник мотострелковых войск. Ваша недельная война вымотала его до полусмерти, но он тоже полон готовности продолжать ее. Я не хочу его смерти, потому и вызвался быть посредником между вами.
Помрачнев, генерал отпустил ручку и горестно покачал головой:
— Вот, значит, как. А мне доложили, что сосед у меня — жулик. А я жуликов ох как не люблю.
— Был такой сосед, — подтвердил я. — Но продал дачу нам еще три года назад.
— Да‑а, — протянул генерал. — Ошибочка, значит, вышла. Я ж не знал и первый ему напакостил. Дай, думаю, посмотрю на реакцию… Дела. Что ж, веди меня, сынок, будем знакомиться, извинения просить.
— …Старая, как мир, история, — сказал мой отец, разливая по рюмкам принесенный летчиком самодельный коньяк. — Классика. Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем.
Мы с Боткиным взяли свои рюмки.
— Да‑а, — подтвердил тот. — Такое бывает и с людьми, и с государствами. Это сколько ж нам с тобой, коллега, чинить всего предстоит…
— Ничего, починим, — сказал батя. — Поможем друг другу, вместе веселей.
— Поможем, — согласился генерал, и прозвучало это, как тост. Мы чокнулись.
Старики старательно обходили одну тему, видимо, боясь вернуться в сумасшествие. Потому, выпив, эту тему поднял я:
— Товарищ генерал, отец своей армией командовал‑с помощью дистанционного пульта стереовизора. А вы как управляли своим воздушным флотом?
Вояки переглянулись: мол, «эх, молодежь, не умеют беречь достигнутый покой», и укоризненно посмотрели на меня.
— Я с помощью фотоаппарата, — признался генерал Боткин. — Но тему эту прошу не продолжать и впредь не поднимать.
— Да как же не продолжать?! — возмутился я. — Один командует тараканами с помощью пульта, другой воронами с помощью фотоаппарата, это же чудо, это же невозможно!
— Невозможно и ненужно, — отрезал отец. — Все. Проехали. И чтоб больше…
— Нет, погоди, — остановил его летчик. — Я ему сейчас объясню. Чтобы уяснил и больше не спрашивал. Понимаешь, сынок, — повернулся он ко мне, — это чудо, ты прав. Но очень плохое чудо. Нам стыдно за него, и мы больше не хотим вспоминать о нем. Черт попутал. Была между нами очень сильная злость, и было очень сильное желание воевать. И это желание странным образом исполнилось. Мне все время казалось, что я сплю. И еще я чувствовал, что я расплачиваюсь за это жизнью, здоровьем. Я за эти дни лет на десять постарел…
И тут меня осенило. Вдруг. Внезапно. Но на самом деле эта ясность стала результатом долгих подсознательных раздумий. Слова летчика явились лишь последней каплей. Золотой шарик! Вот кто всему причина. Мы находимся в его поле! Петр захотел, чтобы об исчезновении его гостя никто не вспомнил, и никто не вспомнил. А гость заплатил за это жизнью. Я захотел стать богатым и знаменитым, и на перроне меня нашел Петруччио… А все пассажиры электрички заплатили за это частью своей жизненной энергии. Батя захотел армию, Боткин захотел воздушный флот…
«Дзин‑н‑нь», — звякнуло у калитки.
— Это еще кого принесло? — не слишком‑то гостеприимно поинтересовался отец. — Иди, открой, что ли.
А я уже понял, кто это. И открыл.
— Здорово! — закричал Петр.
Одет он был в джинсовый костюм. Выглядел так, словно был слегка не в себе. Протянутая рука дрожала, глаза лихорадочно блестели. — Ну, ты, брат, и хитрец. Три года за тобой бегаю!
— Чего хотел‑то?
— Хочу дачу назад выкупить. За любые деньги. Только проверю кое‑что сперва. А для этого туда сходить надо. — Он показал рукой на сооружение в центре сада. — С кем‑нибудь. Пойдешь со мной?
Все ясно. Когда желание исполняется, сильнее всех страдает тот, кто к шарику ближе… Работая, он питается чьей‑то жизненной силой. Может высосать ее и до конца… Выходит, Петр тоже догадался об этом и зовет меня в качестве корма…
— Давай сходим, — согласился я.
Глаза Петра радостно сверкнули.
— Пойдем! — заспешил он. — Скорее… Ох, я вас… — пробормотал он, сжимая кулаки. Но тут же испуганно посмотрел на меня, проверяя, расслышал ли я. Естественно, я сделал вид, что ничего не слышал.
— Я пока силовое поле отключу, — сказал я, — а ты сходи на чердак, — я снял с шеи цепочку с ключиком, — там, в верстаке, в ящике лежат два здоровенных ключа от двери в стене. Тащи их сюда. Вот тебе ключик от этого ящика.
— Я сейчас! Я мигом! — Схватив ключик, Петр бросился к лестнице на чердак.
Никакой двери в бетонопластовой стене, кстати, никогда не было.
— Веня, кто там у тебя? — крикнул отец.
— Никого, — отозвался я и подумал: «Скоро не будет…» Глядя на дверь чердака, я двинулся к дому, повторяя: «Хочу, чтобы отец был снова здоров, да и Боткин тоже. А главное, хочу, чтобы ни этой „аномальной зоны“, ни этого золотого шара не было». И я действительно до остервенения хотел этого.
И вдруг меня словно током ударило. Я не удержался на ногах и упал. Поднялся. Глянул в центр сада. Стена исчезла. Еще чувствуя себя оглушенным, я добрался до лестницы и поднялся на чердак. Свет там горел, но никого не было. Ящик верстака был выдвинут. Прилепившись к нему, на пол свисала какая‑то отвратительная черная сосулька, а рядом валялись джинсовые лохмотья. Прощай, Петр. Ты подсунул нам зону. Но бумеранг — оружие смертельное.
В замочной скважине стола торчал ключик с цепочкой. Я вернул ее себе на шею. Заглянул в ящик. Там было пусто. Я спустился вниз. Нужно срочно выпить. Подходя к старикам, я слышал, как отец говорил:
— Ох, генерал, хорош твой коньяк. Силищу я в себе такую вдруг почувствовал! Да нам поправить все в саду — раз плюнуть! Труднее было злость в себе побороть.
— И то правда, — откликнулся генерал. — Ну, Веня, — увидел он меня, — давай, еще по стопочке?
— Давайте, — кивнул я, подсаживаясь. — За ваше здоровье и молодость,
— Шутишь? — усмехнулся тот. И тут отец заметил:
— Генерал! А где же твоя седина?!
«Там же, где стена и зона, — подумал я, — но вы этого еще не заметили…»
— Ты иди в зеркало глянь! — продолжал отец.
— Да брось ты, — махнул рукой Боткин, — я в сказки не верю.
«Тем более, — подумал я, — что я, похоже, уничтожил последнюю».

* * *

А когда под действием алкоголя и усталости я булыжником рухнул в сон, мне привиделась перламутровая пустыня под изумрудно‑белесыми небесами. Я (мы) видел (видели) ее всю, хотя она и была бесконечна. Почему‑то я (мы) испытывал (испытывали) одновременно и восторг, и страх, и чувство вины от этого.
Потому мы видели, точнее, ощущали ее всю, что непрерывно обменивались информацией чувств, хотя они и были цепочкой повторений. Мы являлись чем‑то единым. Нас было много: мы были далеко друг от друга, но это умножалось на бесконечность. Мы обладали огромной нерастраченной силой. А главным было желание хоть чего‑то. Мучительное ожидание действия в обмен на желание. Жажда красоты изменений. Ведь паузы в действиях были огромными кусками вечности.
И перемена случилась. Да такая, какой еще не было. С неба, сверкнув, упала капля. Еще и еще. Они сыпались без остановки. Но в песок не впитывались. Капли не были водой, капли были бриллиантами. Они падали и падали, слой за слоем укрывая пустыню.
Мы осознали, что этот бриллиантовый дождь не закончится, что он — форма уничтожения и даже наша сила против него — ничто. И мы испытали удовлетворение. Он был всегда, наш мир, но скоро он исчезнет, и больше его не будет никогда. И в этом ощущении — «НИКОГДА» — есть наивысшая красота отсутствия ожиданий.

Си
THE END

…Он наград не ждал,
Он не ждал похвал,
Он делал то, чего нe мог не делать,
Раб и бог цветного мела…
Из песни «Метод» «Abbey Road. XXI век»

Нет, она явно не спит, только делает вид. Повернувшись на бок, к ней лицом, я тихо спросил:
— Дорогая, ты действительно уверена, что хочешь туда пойти?"
Кристина приоткрыла один глаз.
— Да, — лаконично отозвалась она, и глаз закрылся.
Тихонько, стараясь ее не разбудить, я выбрался из постели ровно в семь ноль‑ноль, поймал экомобиль и рванул в студию. Ворона предложил мне провести презентацию в зале Дома композиторов, но я отказался. В конце концов наша студия немногим меньше. Зато и я, и все наши будут чувствовать себя тут в своей тарелке. Приглашены только самые близкие, самые лучшие друзья, самые уважаемые коллеги да немного специальной прессы. Я не желаю испытывать ни малейшего дискомфорта.
Альбом «Abbey Road. XXI век» не является коммерческим проектом, от его успеха или провала не зависит ничего. Но, несмотря на эту его «никчемность», я еще никогда не чувствовал такой ответственности. Да, альбом сведен, но, как всегда это бывает, в последний момент обнаружился «ряд мелочей», и я собирался посвятить им те двенадцать часов, что остались до начала. Причем я вовсе не был уверен, что этого времени мне хватит.
Понимаете, ведь задача моя, которую подсказал мне однажды мой безвременно усопший ДУРдом, состоит вовсе не в том, чтобы переиграть «Битлз» звуками современных инструментов, это было бы скучно. И не в том, чтобы сделать их песни как‑то по‑своему — хоть как, лишь бы по‑своему, — терпеть не могу такие «обработки»… Нет, моя задача — перевести «Битлз» на современный музыкальный язык. Чтобы мой современник, слушая эту запись, получал в результате то, что сто лет назад получал, слушая «Битлз», их современник.
Как этого добиться? Точно так же, как, например, перевести текст со старославянского на современный русский. Прежде всего, нужно знать в совершенстве оба языка. Вникнуть в оригинал, понять, изучить, прочувствовать, убедиться, что ты овладел материалом полностью, не пропустил ни единого нюанса, а затем изложить все это без остатка сегодняшним языком в сегодняшнем культурном контексте.
Но слова это слова, а музыка есть музыка, тут все спорно. Как делать «Come Together», я понял сразу. Как делать «Oh! Darling», мне подсказал Дом, и я, кстати, поменял последовательность номеров в альбоме, у меня он начинается именно с этой песни. «Here Comes The Sun» мне открыл Чуч, который буквально влюбился в эту песню… За эти и некоторые другие треки я был более или менее спокоен.
Но были еще "Something", "Because", "You Never Give Me Your Money" и, наконец, "Golden Slumbers", вся беда которых (или, точнее, моя беда) заключалась в том, что они настолько мне нравились в их первозданном звучании, что я не мог отделаться от мысли, что кощунствую, что‑то в них меняя.
Нет, и остальные мне нравились не меньше, но их перевоплощение состоялось как‑то само собой, я записал и свел их так, как, мне кажется, сделали бы это сами «Битлз», окажись они в нашем времени, имея наши возможности. А вот с названными четырьмя вещами я застрял. Они тоже были готовы, но меня не оставляло ощущение, что я что‑то испортил, чего‑то не донес, где‑то сработал на одной технике, спекулируя другими удачами…
Студийный нейрокомпьютер был уже перенесен в демонстрационный зал. Весь день напролет я вновь и вновь слушал альбом, что‑то поправлял, что‑то менял — баланс, тембры, — вводил и убирал инструменты, бэки… И мне все время кто‑нибудь мешал. Отключиться я хоть и порывался, но не мог, ведь все звонили именно по поводу презентации, что‑то уточняли, что‑то спрашивали, что‑то советовали. Ворона, Чуч, кто‑то еще… Вдруг нарисовалась конопатая Скюле из Осло, но эту я сразу отправил к свиньям, ее только мне тут не хватало… Хорошо хоть позвонила, а не приперлась без предупреждения. Кристина меня съела бы, она бы ведь сразу обо всем догадалась. Я нашел в баре бутылочку джина и хряпнул сразу граммов двести. С недосыпа они очень плотно прилегли у меня в желудке.
Особенно достали Козлыблины — как реальный, так и виртуальный. То они уточняли порядок песен и их длительность, то им обоим зачем‑то понадобился Боб, а потом и его племянничек Какукавка, то Вадик реальный привязался, с тем чтобы я объяснил, с чего я вообще взялся за эту работу, то он виртуальный настойчиво выяснял у меня какую‑то ерунду, связанную с «Битлз», типа, где жил Ринго в шестьдесят девятом…
— На фиг вам все это надо?! — разозлился я.
— Надо, надо, — заверил Козлыблин. — Не один ты готовишься.
Придурки. Один реальный, другой виртуальный. Два веселых гуся. Впрочем, я еще должен быть им очень и очень благодарен, ведь они взяли на себя организацию видеоряда. Я‑то предлагал только аудиопродукт, но людям будет скучновато сидеть в зале и слушать музыку без всякого шоу, какой бы гениальной эта музыка ни была.
Сперва я предполагал цветомузыкальное решение — всяческие мигающие лазеры и голографические фигуры, но потом решил, что это ерунда, «Битлз» никогда бы не решили вопрос так банально. Тогда появилась идея прослушивания альбома в полной темноте, вот это было бы в их духе… Однако слишком рискованно, не всем это понравится. Но тут, буквально пару дней назад, откуда ни возьмись, появились Козлыблины и давай обхаживать меня, мол, они подготовят весь видеоряд — пустят в дело отрывки из хроник, из фильмов и анимации, дополнят нейрографикой и прочим. Я, конечно, побаивался их самодеятельности, но согласился. Хуже не будет, мне‑то самому все равно предложить нечего.

* * *

Я устал слушать эти песни, все более убеждаясь, что работа до ума не доведена. А вокруг меня уже вертелся подготовительно‑административный смерч, закручивал который Ворона. Какие‑то люди носили куда‑то столы и стулья, наверное, туда, где после прослушивания намечался фуршет, менялись светильники, запускались игрушки‑антигравы: по студии уже плавали разноцветно‑серебристые рыбины и одна маленькая желтая подводная лодка… Я старался во все это не вникать, но и полностью отрешиться от стихии тоже не мог. Для усиления индифферентности накатил еще граммов полтораста…
В какой‑то момент меня вдруг охватила просто дикая паника, я понял, что поторопился, что исход этой акции для моего профессионального честолюбия будет летальным. Всяческие представления нужно затевать только тогда, когда выполнено и многократно выверено АБСОЛЮТНО ВСЕ. Поняв всю тщету происходящего, я вынул из ушей мягкие шарики широкополосных наушников, и, когда в очередной раз мимо меня, тряся животиком, пробегал Ворона, я поймал его за локоть и жалобно сказал:
— Аркаша, прости. Все отменяется, Я не готов. Он повертел пальцем у виска и прокомментировал свой жест:
— Пи‑пить надо меньше. И нервы лечить. — Сказав это, он вырвался из моей хватки и, продолжая как ни в чем не бывало свою бурную деятельность, исчез из виду.
Да он что, баран, не понимает всей серьезности происходящего?! Всей глубины бездны, в которую мы катимся?!! Я тяпнул еще соточку и отправился на поиски. И нашел его руководящим процессом извлечения из подвала каких‑то заплесневелых деревянных скамей на ржавой железной арматуре. Плесень и ржавчина будут сняты, скамейки покрыты суперлаком, и через полчаса они будут как новенькие стоять в демонстрационном зале… Но с моего альбома не снять ни ржавчину, ни плесень. Я поймал Аркашу и сказал:
— Я поехал домой. Я в этом дерьме участвовать отказываюсь.
На этот раз он очень внимательно посмотрел мне в глаза. И вынул из внутреннего кармана какую‑то пилюлю:
— Выпей‑ка.
— Что это за гадость?
— Антидепрессант. Аб‑абсолютно безвредный. Выпей две.
Я выпил. Но сказал:
— Депрессия здесь ни при чем. Я просто поторопился. Понимаешь?!
— Понимаю, — кивнул Ворона. — Но отступать нам поздно. Та‑та‑такие люди приглашены. И не только люди. Давай‑ка пойдем в гостевую, ля‑ля‑ля… Ляжешь, по‑поспишь…
Его «ля‑ля‑ля…» меня рассмешило, и я как‑то сразу успокоился. Он отвел меня в небольшую комнатку с мягкой мебелью, погасил свет, я скинул ботинки, забрался на диван и позвал:
— Ворона!
Вообще‑то в глаза мы его так никогда не называем, но мне хотелось затронуть какую‑то самую что ни на есть доверительную нотку.
— Да? — спросил он, обернувшись в дверном проеме.
— Ты классный, Ворона, — сказал я. — Разбудишь меня?
— Раз‑раз‑раз… — сказал он так, словно проверял микрофон. — Раз‑раз… Раз‑з‑з‑бужу. — И быстро вышел, закрыв за собой дверь.
Волнуется… А чего волнуется? Я немножко похихикал и уснул.
Но проснулся я сам. Где нахожусь, понял не сразу. Тишина и тьма кромешная. Сполз на пол, встал на ноги, почувствовал, что босой. Стал искать ботинки — встал на четвереньки… И тут распахнулась дверь, и в нее ворвались шум и свет. А также мои друзья‑однополчане — Чуч, Боб, Пила и Петруччио.
— Ага! — заорал Чуч. — Вот он! Уже в позе! Держи именинника!
А Петруччио направил на меня объектив встроенной в авторучку камеры, поясняя:
— За такой сюжет «Новости мира глазами свиньи» на руках меня носить будут!
Я сразу все вспомнил и все осознал. И вспомнил, кстати, как все сейчас будет хреново. Но теперь это меня почему‑то совсем не беспокоило. Получать, так по заслугам. Я обулся, пожал им всем лапы, что‑то каждому сказал и отправился в зал. Пьяным я себя не чувствовал, но состояние было какое‑то не совсем естественное. Стеклянное.
Идти пришлось через вестибюль. Кого только тут не было! И робот Ева, и моллюск Нелли, и эльфийка Лелька, оживленно болтающие с Кристиной, которая держала в руках клетку‑домик с Муркой. Были и журналисты, и музыканты из дружественных групп, и парочка каких‑то темных личностей в серых плащах, неотступно следующих за Вороной…
Машинально со всеми здороваясь, я как можно скорее просочился в пункт следования. Я все решил. Включил компьютер, вытащил альбом и на место своих треков «Something», «Because», «You Never Give Me Your Money» и «Golden Slumbers» поставил оригинальные — битловские. Пусть будет так. «Let It Be»  , опять же. Не хочу я врать. Если не смог сделать эти песни так, как надо, то и хорошую мину при плохой игре делать не буду— Если кто‑то примет такую компоновку за авторскую находку, я отговаривать не буду. Но после демонстрации я все равно все честно расскажу. Вот так.
— Ну что, начинаем? — подошел ко мне Петруччио. — Готов? Я тут речь приготовил, ее сначала залепить или после?
— Потом, — сказал я сдержанно. — Если захочешь. Загоняй народ.
И народ повалил. Все расселись на скамьях. Свет померк. Я треснул по кнопке «Enter» и хотел было уйти, но раздался этот щемящий первый аккорд «Oh! Darling», и я остался. Я слышал это тысячу раз, но сейчас, из‑за того что я был не один, из‑за того что со мной вместе это слушали люди, в большинстве близкие мне и любимые мною, я вновь услышал эту песню словно впервые. Я услышал ее их ушами. И забыл, что такой, какая она стала, сделал ее я. И, кстати, я сработал даже лучше, чем некогда мой ДУРдом, потому что я все‑таки человек, в конце‑то концов.
Видеоряд. Неплохо, но как‑то неказисто. В качестве шоу зрители увидели двух человек — мужчину и женщину. Женщина танцевала, она была прекрасна и очень походила на Кристину. Мужчина (я?) пел ей — просил ее, приказывал и угрожал, осыпал ее цветами, падал перед ней на колени и, заливаясь слезами, ползал, целуя ее следы… Но она так ни разу и не обратила на него внимания. От горя бедняга окаменел, а потом рассыпался на кирпичики. И тогда только я понял, что это был не только я, но и мой несчастный ДУРдом.
… Песня закончилась, и зал разразился аплодисментами. Так. Я чувствовал, что лицо мое пылает. Теперь — «Come Together». «Enter!» Что я в ней изменил? Сделал еще жестче. Теперь она звучала не как призыв, а как жесткий приказ, как ритмизированный зов дудочки крысолова.
Честно говоря, уже вторую песню подряд я слушал со странным ощущением, что она стала даже лучше, чем была каких‑то пару часов назад. Неужели, будучи в невменяемом состоянии, я ухитрился внести в запись какие‑то гениальные коррективы, о которых потом забыл? Ну не было тут духовой секции, и не было басового поливокса, или что это там звучит?!
А на стереоэкране тем временем появились «Битлз». Древняя камера снимала их методом «нон‑стоп». Они шагали по старому каменному городу, наверное, по Ливерпулю или по Лондону… Я вспомнил эти кадры, они из клипа на выпущенную посмертно песню Леннона "Free as a bird". Но умницы‑Козлыблины сделали изображение объемным и добавили один штрих: все, кто встречался им в городе, бросали свои дела и шли за ними. И среди этих людей я узнавал всех тех, кто сидит сейчас в зале.
Следующий номер — «Something». «Enter!» Я весь внутренне сжался и даже закрыл глаза. Ну, вот и кончился мой триумф. Сперва все заслушаются, потому что это красиво, пусть не современно, но очень красиво, но потом кто‑нибудь поймет, что это оригинальная битловская запись, что я ничегошеньки не сделал, и этот «кто‑то» обязательно скажет: «А король‑то голый…» И будет прав. Голее некуда.
Пока я все это думал, песня уже зазвучала… Я навострил уши… Что такое?! Это не оригинал! Но это и не тот неудачный трек, который я решил не обнародовать… Все звучит так ново, как я бы никогда не сумел придумать, хотя выполнено все как раз в том самом ключе, к которому я стремился. А голос — Харрисона. Конкретно его, без всяких наворотов. Да ну, что это, глюки у меня, что ли?!!
Я открыл глаза. Видеоряд был очень простым. На небольшом подсценке стояли «Битлз» в разноцветных, расшитых узорами халатах и играли «Something». Харрисон пел. Все.
Песня закончилась. Аплодисменты были такими же, но словно бы чуть‑чуть сдержаннее. Люди как будто испугались чего‑то. А уж я‑то перепугался однозначно и находился сейчас в полном оцепенении.
«Битлз» на подсценке переглянулись. Ринго встал из‑за барабанов.
— Listen, Ringo, — обернулся к нему Джон. — What whas thisfucken shit your gave us, were did you take it?
— Mal has brought, — пожал плечами тот. — Не sad, it`s coolest grass in London. And asid, seemed, normal.
— I don`t know, — насупился Джон и поправил очки. — I don`t like such trip. I meant to relax a bit, but there`s a concert again.
— I like it, — возразил Пол. — We play like gods. We`ve never played like this before.
— And never sung, — гордо оглядел товарищей Джордж, явно имея в виду, что так, как пел только что он, никогда не пел никто из них.
На мониторе возле меня возник тамагочи‑Козлыблин, подмигнул мне и сказал:
— Сейчас я их русифицирую, — и исчез.
— И все‑таки я чего‑то не понимаю, — сказал Маккартни на чистейшем русском. — Все так реально, как и в реальности‑то не бывает… И то, как я заговорил, как‑то странно звучит… Вы меня понимаете? — глянул он на остальных.
— Я тебя, Макка, уже давно не понимаю, — заявил Джон и, сунув в рот жевательную резинку, заработал челюстями.
Пол не обиделся, лишь укоризненно покачал головой, а Джордж обратился к залу:
— Джентльмены, вы не подскажете, где мы находимся и что, собственно, тут происходит…
Вновь возникший на мониторе Козлыблин прошипел:
— Врубай следующую вещь, а то сейчас начнется…
«Enter!» — ударил я по клавише.

Мне так легко
На дне морском,
Где меня никто‑никто не достает, —

запел Ринго на русском "Octopus`s Garden", и это было так клево, что я заслушался, на время забыв обо всех происходящих чудесах:

Где в тишине
На глубине
Мой приятель осьминог в саду живет…

Но тут ко мне подсел реальный Козлыблин.
— Ну, как? — спросил он.
— Я чувствую себя полным идиотом, — признался я, — столько мучился с этим альбомом, а твои мультяшные «Битлз» с ходу играют все в сто раз лучше.
— Они не мультяшные, — расплылся он в улыбке. — Это мой двойничок придумал. Он ведь хакер чумовой. Ты когда‑нибудь видел компьютерный вирус с интеллектом?
— Что придумал?! — продолжал я недоумевать.
— Скучно ему там одному стало. Сперва он позаимствовал у марсианских военных файлы с описанием их установки для перекачки личности, и мы с Бобом ее собрали. А сегодня он влез в бобовский компьютер, который тот в сарае прячет, перенесся в шестьдесят девятый год прошлого века и скопировал их, — кивнул он на сцену.
— Так это не анимация?
— Нет, конечно. Я про что тебе и талдычу. Это их виртуальные копии. Теперь они здесь живут. Еще не освоились, правда, думают, что все происходящее — наркотический глюк, но уже стали частью вашей студии и интуитивно пользуются всеми ее возможностями.
«Octopus`s Garden» подходил к концу, и как раз в этот момент к сцене подплыла здоровенная золотистая рыбина — игрушка‑антиграв. Увидев ее, Ринго с испугу отрастил себе лишнюю пару рук, с чайником в одной из них, и, не прекращая играть на барабанах, забулькал, дуя в носик чайника. Рыбина ретировалась. На том песня и закончилась.
— Ринго, что за дрянь, — сказал Леннон строго. — Почему у тебя столько рук?
— Почти как у Шивы, — одобрительно улыбнувшись, кивнул Джордж.
Тут и у Пола буквально отовсюду полезли руки — штук десять, наверное, сразу.
— А клево! — сделал он большие глаза. — Я бы сейчас мог один, без вас, работать.
— "Enter!" — подсказал мне Козлыблин, и я, опомнившись, ударил по клавише.
«Битлз» тут же послушно заиграли "I Want You". На русском, конечно же. А Козлыблин зашептал мне в ухо:
— Он их к твоему альбому в таком режиме пристегнул, что, когда ты запускаешь песню, они ее исполняют, а в остальное время — свободны…
— …Я так хочу тебя‑а, беби!.. — крайне неприятным, полным агрессии голосом выл тем временем Джон Леннон. И, похоже, они начали по‑настоящему осваиваться. Потому что теперь картинка была уже не такой простой. Во время пения под мрачное арпеджио рефрена Джон вдруг начал расти, стал огромным, казалось, навис над первыми рядами, и в тот момент, когда он запел — "never!", прямо из ушей у него полезли змеи и стали падать в зал. Я услышал, как где‑то среди зрителей отчаянно захохотала перепуганная Мурка. Но, само собой, это была чистейшая виртуальная голография, и гости быстро успокоились. Затих и кошачий смех.
«Here Comes The Sun» умеренный Джордж Харрисон спел без всяких выкрутасов, если не считать того, что на маленьких скрипочках и гобойчиках ему подыгрывала целая армия сверчков и мотыльков. (Кстати, в "Maxwell`s Silver Hammer" Полу подквакивал лягушачий хор.)
«Because» пелась сама. То есть «Битлз» исчезли вместе с подмостками, а голоса струились одновременно с дрожащими акварельными лучами, сплетавшимися в живое импрессионистское полотно.
А потом возник красный в белых ромашках рояль, и за ним Пол, который жалобно затянул самую, по‑моему, красивую в альбоме мелодию:

Ты не даешь мне свои деньги,
Даешь мне лишь пустые обещанья,
Я ставлю подписи, а на прощанье
Ты шутишь…

* * *

И вот отзвучала последняя простенькая песня под гитару — "Her Majesty", и звуки смолкли. Мне не на что больше жать: альбом закончен. Все сидели ошарашенные и слегка подавленные, чувствуя себя побывавшими в прекрасной, но жутковатой сказке.
«Битлз» стояли на полу, без всякой сцены, и выглядели самыми обыкновенными, основательно растерянными парнями. Они поклонились. Зал не хлопал. Зал встал. Встал даже я. Люди стояли молча, и я видел, что некоторые из них плачут. Я не сразу понял почему. Но тут моей руки коснулся Чуч, и я увидел, что его лицо тоже в слезах.
— Ты нам ничего не оставил, — сказал он и пошел к выходу.
В это время Джон, показывая на нас глазами Полу, тихо сказал:
— Какие‑то они долбанутые. Этот трип затянулся, я хочу домой.
— Мне понравилось, — откликнулся Пол. — Но вообще‑то я не понимаю, с какой стати мы тут работаем. Притом, кажется, совершенно бесплатно.
Пробравшись через зал, к ним подошел Петруччио. Я видел, что минуту назад он о чем‑то шепотом переругивался с Козлыблиным.
— Джентльмены, — обратился он к «Битлз», — я постараюсь вам все объяснить. — Он обернулся к нам: — Присядьте. Мы послушались.
— Погоди, парень, — остановил его Джон и выплюнул жвачку на пол, — присядь‑ка сам.
— Но… — начал было Петруччио.
— Ты не понял?! — угрожающе шагнул к нему Джон. — Быстро сел!
Петруччио не стал спорить, вернулся к зрителям и уселся на скамеечку в первом ряду. Остальным пришлось потесниться. А Джон вновь обернулся к Полу:
— Интересно все‑таки, вы все тоже мне кажетесь или у нас и вправду трип один на всех?
— Я тебе точно не кажусь, — отозвался Пол. — Скорее уж ты мне кажешься.
Джон махнул рукой, показывая, что данная тема ему по большому счету безразлична, и продолжал:
— Вообще‑то все у нас тут круто получается. Трип есть трип. Макка, ты когда‑нибудь сочинял в трипе?
— Спрашиваешь, — усмехнулся тот.
— То‑то и оно, — кивнул Джон. — У меня сейчас песня появилась. Сразу вся — целиком. В жизни так не бывает. Сыграем? Может, запомню.
— Сыграем, — согласился Пол и обернулся к остальным: — А?
Джордж, который уже отрастил себе четыре лишние руки, развел всеми шестью, мол, а чего ж не сыграть. А Ринго, согласно кивая головой, уже что‑то начал тихонько подстукивать по хэту тут же возникшей перед ним ударной установки.
В руках Джона вновь появилась гитара, и он заиграл перебором мягкий мажорный аккорд. Вступил бас Пола, откуда‑то зазвучал орган, Джордж сделал чисто клэптоновский сольный риф… И Джон запел на мелодию, слегка напоминающую его же "Across The Universe":
Всю субботу я учил язык дождя,
Точки и гире в стекло не знали сна.
В воскресенье мне едва хватило дня
Слово «никогда» прочесть в слезах окна.
Любит он это оптимистическое словечко — «никогда»… Внезапно музыкальная картина изменилась, ритм стал рубленым, упругим, Джон завел припев:

Но приходит понедельник,
Почтальон несет газеты,
Палачи спешат на смену,
«Никогда», что значит это?
Никогда меня не встретишь
Или никогда не бросишь?
Палачи и почтальоны
Все в делах, у них не спросить…

Раньше я не слышал эту песню… Впрочем, что тут удивительного, ведь виртуальный Джон сочинил ее прямо сейчас, а Джон реальный ее так и не написал…

Никогда не станешь тем, чем хочешь стать,
Никогда не будет так, как хочешь ты;
Или все наоборот — спеши мечтать,
Не обманут никогда тебя мечты?..

Хотя есть тут какая‑то перекличка и с ленноновским «Imagine» . Что, вообще‑то, тоже вполне естественно.
Потом был офигенный сольник, потом опять припев, пауза… И снова, как и в начале, осталась одна гитара Джона. И он закончил:

Ночью стала льдом в моем окне вода,
Так и не успев открыть, что ж «никогда».

А потом, выждав немного, пока окончательно угаснет звук, сказал:
— Клево. Так. — Он указал пальцем на Петруччио. — Ты что‑то хотел сказать. Давай, пока мы слушаем. Так как ты являешься частью моих наркотических галлюцинаций, не думаю, конечно, что ты скажешь что‑нибудь путнее. Но попробуй, попробуй. Скажи, например, когда мы наконец вернемся домой?
Петруччио поднялся и снова вышел к «Битлз».
— Видите ли, ребята, — сказал он. — Домой не получится…
— Ты уволен, — прервал его Джон.
Но Петруччио упрямо продолжал:
— Вы теперь живете здесь. Сейчас — конец XXI века, это Россия.
— Снова в СССР, — с философским видом изрек Джордж.
— Меня это не устраивает, — покачал головой Джон. — Я сюда не просился. Впрочем, ерунда это все. Очнусь я все равно дома.
— Видите ли, — снова сказал Петруччио, — вы не очнетесь. — В его голосе прозвучала трагическая нотка. — Вы — лишь копия настоящего Джона. Его личность скопирована в компьютер, и это и есть вы.
— В калькулятор? — нахмурился Джон.
— Типа того, — кивнул Петруччио.
— Привидится же такое, а? — испуганно протянул Ринго и быстро‑быстро заморгал. — Как же так? Почему в калькулятор? Я и считать‑то как следует не умею…
И тут рядом с ними материализовался лже‑Козлыблин.
— Парни! — сказал он, — Хорош спорить. Вы ничего не поняли. Не слушайте этого придурка, он и сам ничего не понимает. Вы стали бессмертными, вы стали волшебниками! Весь мир у вас в руках, вы просто еще этого не поняли. Пойдемте, я вам все покажу.
«Битлз» переглянулись.
— Пойдемте, пойдемте, — настаивал лже‑Козлыблин.
— А почему бы и нет? — пожал плечами Джон, обращаясь к остальным. — Человек с такой рожей должен быть хорошим продюсером.
— Тогда — за мной, — скомандовал Козлыблин — Раз, два, три!
Раздался хлопок, вспыхнуло бирюзовым неоновым светом угловатое облачко с оранжевой надписью внутри: «BOOM!!!», и вся эта братия исчезла. Кроме, конечно, Петруччио.
Зал молчал.
— Ну вот, — сказал Петруччио, как мне показалось, с откровенным облегчением. — Вели хотите, я и вам все объясню.
Этакий универсальный объясняльник.

ВЕК ПИК

Особого энтузиазма в связи с его предложением никто не высказал, но противиться тоже не стали, Никто не ушел. И Петруччио двинул обещанную мне еще в начале речь. Хотя, конечно же, это была совсем не та речь, которую он подготовил. Я привожу ее дословно, так как вовремя включил запись.
— Друзья, — начал Петруччио. — Несколько лет назад я организовал группу «Russian Soft Star`s Soul». Признаюсь, я и сам тогда не понимал, почему и зачем я это затеял. Я делал это так, словно мною руководил некто свыше, стремясь к цели, ясной ему одному. Но вот наконец, кажется, и я понял, какова была эта высшая цель. «RSSS» — лишь навоз, на котором суждено было взрасти необычным, невероятным, но прекрасным цветам. Что уж говорить об этих цветах, если навоз для них — самая популярная сегодня в мире группа.
Почему именно мы? Да потому что в наших шкафах полно скелетов, и они не только не давали нам скучать, но и вовсю помогали нам двигаться к загадочной цели. Мы оказались в центре мира, а потому мы, как никто другой, имеем доступ ко всем самым продвинутым его технологиям. И наши возможности умножены на скорости нашего века, в котором каждый час — час пик.
Мы прошли по всей гамме, не оставив на своем хроматическом пути ни одной обиженной ноты. Мы пережили множество приключений, стали свидетелями многих чудес, и мы подошли к тому рубежу, когда человек возвращается к своей исконной сущности, становясь всесильным магом. И мы перешагнули этот рубеж. То, что вы видели сейчас, — лишь первая ласточка новых великих чудес, которые ждут нас впереди. Первый шаг — возрождение великой музыки. За ним — возрождение великой цивилизации, И мы двинемся дальше!
Никто ничего не понял. Но с точки зрения театральной режиссуры концовка вышла достойная. Народ захлопал. Однако Петруччио остановил нас жестом:
— Хочу добавить. Обратите внимание на то, что этот прорыв через время и пространство сумели обеспечить «Мягкие Души» именно «Русской Звезды». И я горжусь этим.
Он поклонился.
«Так славься, славься на века, великий подвиг Пятачка», — вспомнил я Винни Пуха. И еще оттуда же: «Ты говорил здесь целый час, а не сказал ни то ни се…» Но я промолчал, решив прослушать все это на свежую голову. Да и вообще, кто я такой, чтобы критиковать Петруччио?

* * *

Альбом «Abbey Road. XXI век» разошелся таким тиражом, который нам и не снился. Наши виртуальные «Битлз» занимаются сейчас адаптацией альбома «Sgt. Pepper`s Lonely Hearts Club Band» и параллельно пишут новый — с песнями, которых в XX веке не было. А еще мы обсуждаем совместный проект «Битлз» и «RSSS». Боюсь, для его осуществления придется копироваться в компьютер и нам самим.
Кстати, вот я о чем подумал. Если стираются грани между реальностью и виртуальностью, грани между прошлым и будущем, то, возможно, мы с вами когда‑нибудь встретимся?